Она забилась в свою комнату, словно загнанный зверь, оглушенный ревом океана. Ей казалось, будто это не погода, будто это огромное дикое и голодное чудовище идет за ней, ищет ее по всему острову, стуча во все дома, двери и окна. Поэтому она делала единственное, что ее спасало: рисовала.
Макензи пыталась представить что-то яркое: рассвет или закат на Мрий. Но вместо нежно-розовой полосы горизонта по акварельной бумаге разливались ленты кровавого цвета. Они бежали по черным блестящим камням, впадая в серый океан. А из него выходили, выползали и выплывали то ли лошади, то ли русалки, или и те и другие. А позади них оставался безвольно плавающий на поверхности парень. Тоже весь в крови.
ЕЙ КАЗАЛОСЬ, БУДТО ЭТО НЕ ПОГОДА, БУДТО ЭТО ОГРОМНОЕ ДИКОЕ И ГОЛОДНОЕ ЧУДОВИЩЕ ИДЕТ ЗА НЕЙ, ИЩЕТ ЕЕ ПО ВСЕМУ ОСТРОВУ, СТУЧА ВО ВСЕ ДОМА, ДВЕРИ И ОКНА
Он лежал в постели, не смея пошевелится. Он сам ходил сегодня к берегу, которого так испугалась Мак. Он остановился на зеленой вершине, глядя на черные воды, чувствуя запах озона и камней, поросших мхом. Волны шумели в своем обычном ритме, под который он еще вчера танцевал.
А потом кто-то его позвал.
Его мало кто знал на острове, тем более его настоящее имя.
Звонкий девичий голос терялся в шуме прибоя.
Джокер обернулся, но никого не было на многие километры вокруг.
Снова этот голос, который поглотило шипение океана. Он сделал шаг назад от обрыва. Голова его закружилась в темпе все тех же волн.
Джокера нашел старый рыбак, который оказался здесь волей случая, разведывая погоду на ближайшие дни. Когда парень очнулся от ковша ледяной воды, его щеки уже горели – значит, он долго не приходил в себя. Рыбак, Коннор, как он попросил называть себя, заставил Джокера выпить холодную воду «на всякий случай». Потом он отвел и передал парня бабушке.
Вот она уложила его, накрыла четырьмя одеялами, потому что он до сих пор не мог согреться, и ушла готовить что-то странно пахнущее.
Джокер содрогался от раскатов грома. Он чувствовал, что заболевает. По лбу катились холодные капли пота, пока он шептал с закатывающимися глазами:
Сегодня волны просто обезумели. Они бросались на скалы, бросали на камни Арлена. Скользкая чешуя постоянно проскальзывала между ним и камнями, он практически ничего не видел из-за вновь рассеченной брови – кровь заливала все лицо.
Словно колокольчики в мозгу прозвенели… Они звенят там день и ночь, а на маяке куда громче. Но в этот раз они почти кричали, разбиваясь о барабанные перепонки Арлена. Несмотря на крик, он почти их не понимал.
Он видит в волнах отражения мамы и мужчины, видимо, своего отца. Он хочет лучше рассмотреть их, но изображения разбиваются в брызги под копытами самого молодого жеребца, и Арлен без промедления набрасывает на него узду.
Джокер просыпается от едкого дыма, бьющего в нос. Потом в горло попадает что-то горячее. Это бабуля чем-то поит его. И на вкус, и на запах это «нечто» отвратительно. Невозможно определить, суп это или чай.
Он откашливается, пытаясь встать, миссис Коллинз вытирает его лицо полотенцем. Когда же он поднимается на локтях, его спину обдает ледяным ветром, и он понимает, что все еще мерзнет под тяжестью этих одеял. Джокер ложится обратно, переворачивается на бок и плотнее укутывается в одеяло. Понимает, что его переодевали, но не понимает, сколько он был без сознания.
– Ба… – его голос хрипит так, что он едва его узнает. – Сколько я провалялся?
– Не волнуйся, ты только не волнуйся, – говорит она, голос немного повышен, словно она испугалась мышь, хотя, конечно, она не боится никаких мышей, – миссис Коллинз ничего не боится.
Выспрашивать что-либо сил нет. Будто приближается стадо мустангов, все громче и громче шумит в голове, и Джокер снова проваливается во тьму.
Она не виделась с Джокером уже неделю. Каждый раз, когда она приходила к нему, бабушка говорила, что он спит, и закрывала дверь, даже не взглянув на Макензи и любимое печенье Джокера, которая та приносила с собой.
