Да, душевная боль и вправду подпитывала магию. Возможно, сильного страдания хватило бы на то, чтобы навсегда остаться настоящей, могущественной ведьмой. Пока же я не смогла завладеть магией надолго, но, по крайней мере, сегодня удалось сделать гораздо больше, чем за время всех моих попыток. Я вспомнила свой сон, подумала о будущем, и непрошеная надежда всколыхнулась во мне.
Значит, способ остановить мой сон существовал. Но какой… По словам матери, я могла стать настоящей ведьмой, только если Тэйн разобьет мне сердце. Если тот, кого люблю больше всего на свете, причинит мне боль.
Но это невозможно.
Если только не…
Непрошеный тонкий голосок в моей голове тихо зашептал: «Твоя мать сказала, проклятье изменит его. Тэйн станет тем человеком, который заставит тебя страдать. И ты наложила на него проклятье уже тем, что полюбила. Она сказала, что ты не сможешь это остановить…»
Я велела назойливому советчику умолкнуть, но сомнения остались. Что, если я и в самом деле наложила на Тэйна проклятье? Что, если мне все еще суждено стать ведьмой, но сперва Тэйн должен будет превратиться в монстра? Или еще хуже: что, если магия изменит его, уничтожит в нем все хорошее и доброе, превратив в жестокое и ужасное существо, а я все равно умру?
Бабушка, должно быть, знала. Даже наверняка! Сколько лет она твердила, что в один прекрасный день все объяснит. Ночами я, еще маленькая, лежала в кроватке и, наблюдая за ее работой, спрашивала, почему не могу мастерить амулеты, как она, если я тоже Роу. Почему в шесть лет, когда я, сидя у нее на коленях, связывала ветра, не могла делать этого самостоятельно? В семь, восемь, девять лет она усаживала меня за стол, давала учебник по языкам, написанный Элмирой, или книгу Фрэнсис о травах и заставляла учить. Я говорила, что не хочу учиться, а просто хочу знать, как делать разные заклинания. В десять лет я начала толковать сны, чувствуя, как пробуждается во мне сила, но по-прежнему не была настоящей ведьмой и магией не владела. «Почему, бабушка? Почему ты не расскажешь мне?» – допытывала я. Она брала мое лицо в ладони и отвечала: «Не сейчас, дорогая. Я расскажу тебе позже. Настанет день, и я все объясню, обещаю».
Ну вот, я и стала взрослой. Больше меня не волновало, что она выгнала меня, отправила прочь, что я подвела бабушку и она отвергла меня. Тэйну грозит опасность, и я заслужила знать правду. Пришло время напомнить бабушке о ее обещании.
Около полудня я добралась к домику на скалах. Пот струился по шее, ноги ныли от усталости, в горле пересохло. Я подошла к двери, но стучать не стала – что бы бабушка ни говорила, это и мой дом тоже. Вошла внутрь, ожидая увидеть ее на кровати или за столом, но в доме было пусто и холодно.
Тусклый солнечный свет проникал сквозь мутные, давно немытые окна, освещая мятые, грязные простыни, груды битой посуды по углам. Дом был в полнейшем запустении, которого я не заметила в темноте, когда была здесь четыре дня назад. В комнате нестерпимо воняло. Я подошла к камину в дальнем углу и поморщилась, увидев там связку тухлой рыбы. Потрогала угли в камине – еще не остыли. Я выдохнула. Бабушка совсем недавно была здесь. Она не умерла, не исчезла или что там случается с женщинами Роу в конце жизни.
Тем не менее в доме ее не было. Я вышла на улицу и, жмурясь от солнца, оглядела скалы. А потом увидела бабушку, и у меня перехватило дыхание. Она брела по песку, босая, в развевающейся черной накидке. Седые пряди развевались по ветру.
Я бросилась по тропинке, ведущей к пляжу.
– Бабушка! – окликнула я.
Она была довольно близко и наверняка услышала меня, но не обернулась. Полы черной хламиды взвились вверх, и сердце у меня екнуло – из одежды на ней больше ничего не было. Я бросилась вдогонку, песок и галька разлетались из-под ног. На бегу я снова и снова звала ее, но бабушка по-прежнему, казалось, не слышала и медленно шла к воде.
Настигнув ее у самой кромки, я забежала чуть вперед и встала перед ней.
– Бабушка! – повторила я, но когда заглянула ей в лицо – в горле встал ком.
В последний раз мы виделись четыре дня назад, но глядя на нее сейчас, можно было подумать, что минули десятилетия. Глаза бабушки глубоко запали, она бессмысленно смотрела прямо перед собой, из открытого рта свисала тонкая струйка слюны, сморщенные губы кривились. Казалось, пыль осела на ее коже, грязной и землисто-серой, а морщины стали длинными и глубокими, и теперь лицо было сплошь покрыто складками и оспинами. Руки, точно плети, безвольно висели по бокам. Горечь подступила к горлу, когда я увидела язвы на ее изможденном теле, дряблую, обвисшую кожу, торчащие острые кости. Только живот остался круглым.
– Бабушка, – снова позвала я нетвердым голосом.
И на этот раз веки на отрешенном лице дрогнули. Во взгляде промелькнуло осмысленное выражение.
– Что… – произнесла она тихо, почти шепотом, и на мгновение ее лицо изменилось, обретя знакомые черты. Но перемена была мимолетной, глаза вновь потухли, и она отвернулась к воде.
– Бабушка! – крикнула я и схватила ее за плечи.
