– Вот и все, – сказала мама, вынырнув рядом со мной. Волосы ее блестели, глаза в раннем утреннем свете казались черными.
Гора Калифас выглядела точно так, как мама ее описывала. Крутая, очень высокая. А когда-то голые скалы теперь покрывала пышная растительность. С нашей стороны подножие Калифас выглядело как нагромождение черных камней, о которые разбивается прибой. Нике подвела нас к большой полукруглой части белого пляжа, где мы вышли на сушу и зашагали по песчаному берегу Океаноса.
Я собиралась спросить, та ли это часть пляжа, куда явился Клавдиус, чтобы потом выбить сирен с их собственной земли, но по суровому взгляду осматривающейся Нике поняла, что это так и есть. С рассветом становилось все светлее, и в глаза мне бросились темные пятна на склоне горы. Они могли быть входами в пещеры, но так заросли, что сказать наверняка было сложно.
Внезапный птичий гвалт привлек наше внимание к поверхности плоского камня, располагающегося чуть ниже, чем в первой четверти подъема на гору.
– Смотрите! – взволнованным шепотом произнес Эмун.
Как только последняя птица улетела, на уступе появилась высокая сирена. Обнаженная, но ее волнистые черные волосы были сухими, и пряди шевелились на ветру. Ее прелестная фигура четко вырисовывалась на фоне скалы, поскольку эта сирена была значительно темнее. Куда-там Нике!
Я услышала резкий вдох и покосилась на маму. Она смотрела на глядящую сверху сирену без удивления, будто заранее знала, что на скале кто-то будет.
Сирена взглянула на нас. Было еще темновато, и стояла она далеко, поэтому разглядеть выражение ее лица толком не удавалось. Через секунду она исчезла.
Меня привлекло какое-то движение у подножия Калифаса. Там появилась другая сирена, с молочно-белой кожей и длинными каштановыми волосами, в простом платье-сорочке. Она вышла из пещеры у подножия горы и пробиралась по камням и зарослям. За ней появилась еще одна сирена, и еще. На входе в другую пещеру, чуть подальше, показалась совсем юная русалка. Она замерла, глядя на нас, что-то сказала кому-то невидимому у себя за спиной, а потом вышла и двинулась в нашу сторону. За ней потянулась цепочка сирен. Похожая процессия двинулась и из другого темного отверстия. Сирен становилось всё больше, нескончаемым потоком они изливались из чрева горы и устремлялись на пляж.
Когда они подошли ближе, я заметила, что некоторые плачут, беззвучно, русалочьими нескончаемыми слезами. Выражения лиц разнились от нейтрального до счастливого, глубоко почтительного и даже исступленного. Многие останавливались возле нас, и в результате мы с мамой оказались в центре небольшой толпы. Нике отступила на несколько шагов назад и выбралась из нее.
Вокруг Эмуна, стоящего в нескольких футах от нас с мамой, начала собираться своя толпа. Руки сирен робко тянулись к нему, гладили, словно не верили, что он настоящий. Пальцы касались его лица, несколько голосов изумленно перешептывалось на незнакомом мне языке. Эмун посмотрел на меня и изобразил некое подобие неловкой кривой улыбки. По его глазам читалось, что он не вполне понимает, что и думать, но все принимает. Эти сирены никогда не видели тритона; для них он был существом мифическим и вдруг явился во плоти и крови. С черных волос Эмуна, отросших почти до плеч, капала вода, его голубые глаза потемнели. Он всматривался в лица сирен. Позволял им прикасаться, и те, кто уже успел убедиться в его реальности, отходили, уступая место другим желающим приложить к нему свои нежные, ищущие руки.
Неожиданно на пляже появилась она – смуглая высокая черноволосая сирена. Она встала перед Майрой и не сводила с нее глаз. Я вдруг поняла, что они знают друг друга и мама даже однажды рассказывала мне о ней. Это могла быть только она.
– Фимия? – произнесла я.
Ее прекрасные черные глаза улыбнулись мне.
– Ты очень похожа на мать, – сказала она, и ее голос щекотал мой слух, словно теплый кошачий язычок.
Приглушенный шум голосов стих, когда последние сирены вышли на пляж. В Океаносе собрались сирены всех цветов кожи и, судя по звучанию, говорящие на морийском с самыми разнообразными акцентами. Невидимые узы объединяли их всех и это место.
Мама подошла к Фимии поближе и приложила руки к ямке между ключицами высокой сирены. Потом расцеловала Фимию в обе щеки и опустила голову в почтительном поклоне.
Это потрясло меня, и следом пришло еще одно осознание, потому что мама с Фимией произнесли слова, которые звучали, когда в Океаносе менялась Государыня. Все присутствующие сирены знали, что это должно произойти, они прибыли на эту смену караула. Но я ничего особенного не чувствовала. Я была одной из них, однако в чем-то отличилась, как отличалась Нике.
