Николай Никитич широко улыбнулся, пожал руку Балицкому и отсалютовал нам рукой.
– Шагом марш!
Над головами девчат взлетел белый платок – прощальный привет, предназначенный кому-то одному.
Мы миновали лагерь, дошли до опушки, на которой стояла застава, Балицкий выслал вперед походное охранение, и наш проводник Трофим Панков повел группу к северо-востоку, где лежала одна из напряженнейших магистралей вражеского тыла – железная дорога Гомель – Брянск.
До войны Панков служил лесником, а потому знал всю округу не хуже собственной хаты, читал следы в любое время года и по снегу и по чернотропу, как книгу с крупным шрифтом, в кромешной тьме мог сориентироваться ощупью, погладив руками древесный ствол. Был он высок, костист и потому на первый взгляд казался немного угловатым. Но это первое впечатление испарялось сразу, как только увидишь неслышную, быструю походку Панкова, его ловкие, крупные руки, в которых спорилось любое дело и чувствовал себя на месте любой инструмент. Без его участия и советов в нашем отряде не обходилась, кажется, ни одна боевая операция. За все это мы уважали Панкова и не обижались на его вспыльчивый нрав. Случись кому-нибудь из нас содрать кольцо коры с ели на крышу для шалаша, развести костер над корнями дерева или попусту срубить дерево – тут Панков зверел. Ни слова не говоря, хватал он виновника за шиворот и, тяжело ступая, волок к месту происшествия:
– На что сосенку свалил? – грозно вопрошал он.
– Так я же думал таганок сделать!.. Ей-богу, таганок!
– А-а! Таганок? А что ж не сделал?
– Так, сами видите, Трофим Карпович! Толста!
– Толста? Вот я тебя, турка, по толстому-то месту!
И Панков отвешивал нарушителю увесистого леща.
– Ясно, за что воспринимаешь? – считая порок наказанным, уже спокойнее спрашивал Панков. – Из этой сосенки через пару лет можно бы добрую матицу для хаты вытесать. А ты ее зазря в бурелом перевел.
– Да ведь война, Трофим Карпович!
– По-твоему – что? После войны лес не понадобится? Или не знаешь, сколько немец порубил?.. Одним словом, гляди у меня! В следующий раз попадешься – махалки повыдергаю!
Панков вел нас скорым шагом. Километров через пять Балицкий приказал сделать первый привал. Мы расположились в невысоких кустиках, вынули «бортпаек», состоявший в основном из черствого хлеба, и принялись ужинать, запивая еду водой из фляг. Было уже почти совсем темно, небо затянуло облаками. В недалеком поселке лениво перебрехивались собаки, слабый ветерок доносил чуть слышный запах дымка.
– Эх, курева бы достать! – мечтательно протянул кто-то.
С куревом у нас обстояло плохо. Даже цурбалки – сухие табачные стебли железной прочности, тупившие любой, самый острый нож, когда их принимались крошить, ценились на вес золота, хоть в горле от них драло, что наждаком. Махорка и самосад – их в гомеопатических дозах изредка удавалось добывать – считались неслыханной роскошью. Большинство же пробавлялось древесным листом, который вызывал приступы кашля и бурное слюноотделение.
– Придется потерпеть! И не то еще придется, – нахмурился Балицкий. – Помните, что Попудренко говорил? Да нет, вы не бойтесь, говорите откровенно: если у кого душа трепыхается – на дорогу лучше не ходить! Кто хочет – может вернуться, не поздно еще. А раз уж пошел – терпи… – И, очень значительно помолчав, добавил: – Учтите, у линии за нытье, за трусость пощады не будет!
Мы шли всю ночь, обходя села и поселки. На рассвете остановились в каких-то кустиках, передневали до сумерек. И в темноте добрались до леса, примыкавшего к железной дороге. Углубившись в чащу, Балицкий приказал всем залечь, запретил разговаривать, ходить и вообще производить какой бы то ни было шум и, отозвав в сторону Панкова, некоторое время о чем-то совещался с ним. Тем временем я, вытянув гудящие ноги, задремал: партизан должен пользоваться каждой минутой, чтобы поспать «в запас», – неизвестно, что ждет впереди и когда удастся снова сомкнуть веки.
Но поспать не пришлось: через минуту Панков растолкал меня.
– Пойдем-ка, сходим в Камень, – спокойно, будто звал в гости, сказал он. – Надо поесть раздобыть, табачком разжиться, а заодно разузнать кое о чем. Тут недалеко…
Я знал, что Камень – родное село Панкова, лежит у самой «железки» и что в противоположном (от леса, где мы находились) конце села есть железнодорожный переезд, на котором круглые сутки немцы держат часовых. Знал, что в этом крупном селе довольно многочисленная полиция, навербованная гитлеровской службой безопасности не только из местных подонков, но и из разных пришлых предателей. Не исключено, что улицы патрулируются, а на окраинах на ночь выставляются караулы. Словом, Камень, как говорят военные, занят противником. Наши разведчики, разумеется, частенько заглядывали в села, где располагались вражеские гарнизоны, но мне еще не приходилось. Тем не менее расспрашивать Панкова о том, как нам удастся проникнуть в село и к кому именно мы идем, я не стал.