Впереди что-то гулко, раскатисто зашумело, растревожило эхо. Поезд! Значит, ходят! Шум поезда заставил ускорить шаг. «…Когда ж мы дойдем до этой чертовой дороги? – мелькнуло в голове. – Уж скорей бы!»
Наконец деревья поредели, появился просвет в сплошном частоколе стволов, впереди показалась темная хребтина насыпи. Сколько раз в мирное время я бывал на железной дороге. А теперь она казалась чужой, враждебной, готовая ощетиниться огнем.
– А это что? – негромко спросил вдруг пулеметчик Гриша Сафонов. Из-под куста торчали чьи-то ноги в рваных ботинках. – А ну, подымайсь! – Сафонов легонько тронул ноги прикладом своего «дегтяря». Из кустов поднялся старый дед.
– Ты кто такой? – спросил Балицкий.
– Тутошние мы, с Закопытья, – забормотал дед. – Как, значится, приказали господа полицейские…
– Понятно, – перебил Балицкий, – Охраняешь дорогу от партизан? А знаешь, кто мы такие?
– Как не знать, вы и есть партизаны. Я как увидел – сразу признал. Пусть, думаю, идут себе хлопцы… А сам заховался, конешно…
В этот момент слева, со стороны разъезда Закопытье, раздался шум, донесся гудок.
– А ч-черт! – ругнулся Балицкий. – Ложись!
Мы залегли. С тяжелым гулом, разбрасывая клочья дыма, по линии промчался паровоз. Меж деревьями, звонко перестукиваясь на стыках, замелькали вагоны. Нет, не вагоны, а высокобортные платформы, доверху набитые бочками. Бензин! Мы зачарованно смотрели вслед…
– Какой поезд прозевали! – с досадой произнес Балицкий. – А ну, вперед! С деда – не спускать глаз!
Меня охватил охотничий азарт. Дорога – рядом. По ней ходят поезда!.. Можно считать – все в порядке!
Позже, когда у меня за плечами была уже не одна диверсия, я никогда не позволил бы себе рассуждать подобным образом. Пока не прогремит взрыв – ничего нельзя предсказать наверняка. Не раз случалось – все уже как будто в порядке. Мина поставлена – поезд уже шумит. И тут нас обнаруживал патруль, завязывалась перестрелка. Или машинист, не доезжая до мины, успеет затормозить. Или мина не сработает. И нам приходилось убираться не солоно хлебавши…
Но в тот, первый раз, все шло как по маслу. Не успел Балицкий расположить группу на опушке, у самой границы вырубленных деревьев, слева снова раздался гудок, возвещавший приближение нового поезда. Послышался стук колес, пыхтение паровоза. Шум нарастал, приближался…
– К фронту! – вслух подумал Балицкий. И скомандовал: – Подрывники, вперед!
Сергей Кошель и его второй номер – они лежали рядом со мной, – пригибаясь и перескакивая через поваленные стволы, помчались к насыпи. Вот они уже на линии. Сергей молниеносным движением воткнул между шпал шомпол с метровым куском шнура, другой конец которого привязан к чеке взрывателя. Вставил взрыватель в заряд, установленный с внутренней стороны рельса. А поезд – вот он, рядом уже! Из-за поворота выскочил паровоз… Ближе, ближе!.. Кажется, Кошель и его напарник погибнут под колесами.
– Назад, назад! – что было силы, не таясь, закричал Балицкий.
Сергей и его напарник скатились с насыпи и бросились прочь. И тут же я увидел багровую вспышку под бегунками паровоза. Ударил взрыв. Завыли осколки. Паровоз развернуло поперек пути, он тяжко грохнулся набок. Вздыбились, полезли одна на другую высокобортные платформы. Под откос, подпрыгивая и раскалываясь, посыпались бочки. Страшно хлопнуло, взметнулось к небу огромное пламя. Заревело, закрутилось над обломками… Это была прямо-таки невероятная удача: второй подряд эшелон с бензином!
Часть состава все-таки устояла на рельсах, пламя еще не охватило его. Окна хвостового – классного вагона, в котором ехала охрана, замигали вспышками выстрелов. Перед самым моим носом легла очередь разрывных пуль – словно бы кто-то вырвал горсть земли вместе с травой.
– Пулеметы! – надсаживаясь, чтоб перекричать бешеный рев пожара, закричал Балицкий. – Почему молчат пулеметы?!
Два «дегтяря» ударили длинными очередями. Хлестнули винтовки. От бронебойно-зажигательных пуль загорелись оставшиеся на путях высокобортные платформы. Пламя перекинулось на классный вагон, лизнуло его огненными языками… Сквозь невероятный шум и треск донеслись истошные крики. Вражеские автоматы и пулеметы враз умолкли.
– Отход! – скомандовал Балицкий, посылая последнюю пулю из своего французского карабина.
И верно, пора уходить. Горящий бензин растекался огненными ручьями. Пламя с ревом плясало на насыпи, выжигало шпалы. Коробились рельсы, выкручиваясь винтом. От нестерпимого жара приходилось прикрывать лица. Скручивались листья. Начали заниматься кусты, ближайшие к пути деревья… Того и гляди начнется лесной пожар. Да и враг в Добруше и в Злынке, наверное, поднял тревогу.
Вдруг прямо из огня с плачем выскочили две девчонки – молоденькие, в цветастых косынках. Юбки на них тлели, кое-где зияли дыры, прожженные искрами. Если б не кошелки, что они держали в руках, – я бы подумал, что это мистика.
– Товарищи, не стреляйте! – кричали они. – Спасите нас!