Закатываю глаза, а когда снова смотрю на свое отражение, то вид у меня там жутко довольный и счастливый. Надо на секунду признать, что я просто невероятно балдею от того, что моя белобрысая зверюга всегда немножко впереди, всегда как будто знает, что мне нужно, когда и как. Вот вообще не удивлюсь, если с минуты на минуту явится доставка с моими любимыми жутко вонючими пряными сырами, фруктами и безалкогольным шампанским. Хотя, почему безалкогольным? Я бы выпила бокал сладкого и бьющего в голову.
— Да, конечно, — спохватываюсь, как будто забыла, — точно, я просто… замоталась.
— Валентин сказал, что завтра я вам тоже не понадоблюсь, — вкрадчиво интересуется он, намекая, что если вдруг я снова «забыла», то самое время для других указаний.
— Да, так и есть. Хорошего вечера, Игорь.
— Доброй ночи, Валерия Дмитриевна.
Ставлю телефон на беззвучный, убираю обратно в сумку. Ловлю себя на мысли, что впервые за кучу лет делаю что-то подобное без вечно зудящего нерва, что ситуация тут же выйдет из-под контроля.
Ныряю в шутовский свитер, разглядываю себя в зеркале.
У меня из него торчат оба плеча, длиной чуть ниже ягодиц.
Теплый, тяжелый.
Блин, у этого придурка даже шмотки все в него.
Прикусываю большой палец, чтобы проглотить дурацкий смех. Но все равно рвет изнутри. Такое ванильное, щекочущее, бултыхающееся в груди. Такое… долгожданное, что щеки моментально вспыхивают огнем.
Так, где этот придурок — мне срочно нужны обнимашки.
Единственное место в квартире, откуда раздаются хоть какие-то звуки и виден приглушенный свет, явно на втором этаже. Иду по ступеням, стараясь не шуметь. У него же там какие-то жутко важные самураи, так что главное не засветить в камеру свой веснушчатый нос, а тем более — зад.
В конце лестницы коридор направо и налево, но я иду в ту сторону, откуда уже хорош раздается Димин голос. Он там серьёзно что ли на японском разговаривает? Останавливаюсь в шаге от входной арки, потому что ничего похожего на дверь здесь нет, прислушиваюсь. Реально на японском трещит. Вот же чертов гений!
Заглядываю внутрь.
Останавливаюсь как вкопанная.
Димка сидит на диване — в тех же джинсах, в белой футболке, в уши воткнуты «подсы». На стене напротив — огромный монитор включенной конференции, судя по иконкам — там человек десять минимум.
Но, блин, у него на коленях маленькая подушка и котенок, которого этот придурок очень трепетно кормит из маленькой бутылочки. А рядом, в похожем на рождественский сапог для подарков мешке, лежит еще одна ушастая белоснежная мелочь, но уже явно сытая, потому что спит и не издает ни звука.
Я моргаю.
Закрываю рот ладонью как раз вовремя, чтобы не дать волю странному звуки, который рождается в моей груди в ответ на эту, блин, наполняющую меня до краев любовью, картину.
Шутов поворачивает голову, замечает меня, жмурится вместе с довольной улыбкой.
Что-то снова говорит на японском.
Убирает соску от явно сытой крошечной морды и аккуратно массирует пушистый, набитый как барабан животик. И ему как будто вообще плевать, что за этим зрелищем наблюдают жутко важные японцы.
Ушастая мелочь в его ладонях кажется безумно крошечной и беспомощной.
Но я даже отсюда слышу ее довольное мурлыканье.
И кровь начинает стремительно заполняться полными счастья пузырьками.
— Мой японский просто трындец, — ткнув в наушник, говорит Димка. — Все время косячу с гласными.
— У тебя коты, — не знаю, зачем произношу вслух этот абсолютно очевидный факт.
— У
— Димка… — Я прислоняюсь головой к косяку, чувствуя, что еще немного — и ноги перестанут меня держать, и я превращусь в беспомощную лужу на полу. — Ди-и-и-имка…
— Я тоже тебя люблю, Лори, — запросто говорит он. Спокойно, уверенно. — Пиздецки сильно тебя люблю.
Я знаю, что у него там японцы.
Мой мозг, еще не до конца затуманенный выбросом эндорфинов, немножко соображает, что, если бы это не была какая-то очень важная сделка — Шутов точно отложил бы ее на потом.
И я прекрасно отдаю себе отчет в том, что на мне кроме его свитера, в котором я выгляжу примерно как набоковская Лолита если бы ее снимал Ларс фон Триер, больше совсем ничего нет.
Но моего терпения хватает ровно на секунду — дождаться, когда Дима сунет ушастую котоморду в мешок к ее сестре, встанет и…
Я просто иду к нему. Бегу, наверное?
Запрыгиваю, изо всех сил цепляясь руками и ногами, обнимаю за шею.
— Я тебя люблю, придурок! — Целую его в колючую щеку, в уголок острого края челюсти, под ухом. Зацеловываю всего. — Люблю тебя, Шутов! Обожаю! Боже, мне от тебя так крышу рвет!
— Блин, Лори, — слышу его смех, какой-то очень сильно похожий на мой, такой же оторванный и счастливый.
