Никогда, блять, не был суеверным, но почему именно сейчас, когда я рассказал о ней могиле Алины — случилась эта хуйня? Лори всегда очень аккуратно водит, я бы даже сказал — раздражающе осторожно, слишком рано притормаживая уже на желтый и слишком редко выжимая в черте города даже разрешенные шестьдесят. Не представляю ситуацию, в которой она могла бы попасть в варию по собственной вине.
— Я буду на месте через десять минут. Только попробуйте сделать так, чтобы с ней за это время что-то случилось!
А про себя добавляю, что уложусь в эти блядские шестьсот секунд даже если ради этого придется научиться преодолевать скорость света.
Глава двадцать восьмая: Данте
По пути в больницу вызваниваю Павлова и коротко посвящаю его в проблему. Даже не удивляюсь, что в ответ на мое требование найти мне лучшего в мире специалиста и больницу, он обещает приехать на место и прежде чем пороть горячку, ознакомиться с ее анамнезом.
— Ненавижу всю вашу белохалатную братию, блять, — говорю едва разжымая губы, потому что в них зажата вторая о счету сигарета за последние несколько минут. Прошлую я скурил за четыре затяжки, и только после этого у меня перестали трястись руки. Но жопа так и не разжалась. — Перестраховщики ебаные. Я что — так много прошу?!
— Дмитрий, ради Валерии я сделаю что угодно, — напряженным голосом говорит Павлов, и я слышу знакомый щелчок зажигалки. Поборник здорового образа жизни, блять. — Но есть такие травмы, при которых категорически противопоказана любая транспортировка. И да, чаще всего это именно черепно-мозговые травмы. Мотая ее из больницы в больницу ты можешь сделать только хуже.
— Я не дам этим мясникам раздолбать ей череп!
— Эти, как ты выразился, мясники, профессионалы своего дела и спасли огромное количество жизней.
— Да пошел ты! — уже вообще не понимаю, что несу и на каком свете нахожусь. Может, я уже давно сдох? Окочурился на могиле Алины и мою жалкую грешную душонку колбасит на первом кругу моего персонального ада?
— Все, я выезжаю. Успокойся, Дмитрий, не забывай, что сам под богом ходишь.
К больнице я приезжаю до того, как истекает назначенный мною же лимит времени.
Взлетаю на крыльцо, оттуда — к регистрации. Называю ее фамилию и когда здоровая мужеподобная тетка открывает рот, сразу понимаю, что это с ней я разговаривал по телефону. Не удивительно, что после всего, что я наговорил, она смотрит на меня как на грязь из-под ногтей.
— Доктор Павлов уже здесь?
— Кто? — Она как будто делает огромное одолжение, просто раскрывая рот в мою сторону.
— Значит, не приехал, — говорю себе под нос и, махнув на нее рукой, иду о направлению к реанимации.
Сначала это просто обычный коридор, который дважды «спускается» ниже уровня пола несколькими короткими ступенями. Но постепенно он превращается в тонкую, обложенную мертвенно-белым кафелем, в которой каждый мой шаг рождает громкое зловещее эхо. И здесь почти нет людей, а светильники под потолком выглядят так, словно их взяли из реквизита какого-нибудь документального фильма про концлагеря. Да блять, черта с два я позволю, чтобы мою Лори разрезали как рыбину в этом уродливом месте!
Но когда коридор заканчивается, я оказываюсь около белоснежных дверей, над которыми ярко горит табличка: «Реанимация». На двух лавочках у стен сидят люди — разношерстные, по которым тяжело сказать, чем они занимаются и сколько зарабатывают. Обо всех, кроме, пожалуй, сморщенной сутулой бабульки, которая держится особняком ото всех. Она единственная, кто замечает мое присутствие: смотрит прямо на меня, хотя из-за обилия сладок вокруг ее глаз, я вообще с трудом понимаю, есть ли они у нее вообще.
— Мне нужен врач, — громко привлекаю к себе внимание. — Где я могу поговорить с врачом?
Седой мужик что-то мямлит о том, что они все здесь по той же причине. Длинная и сухая как стебель женщина приговаривает, что доктора нет уже больше часа, что так нельзя относится к людям, которые ничего не знают о своих родных и тут же начинает громко плакать. Сидящий справа от нее парень громко сморкается в мятый носовой платок.
Да твою ж мать.
Я делаю короткий реверс обратно по коридору, надеясь найти незамеченный коридор или дверь, или любое другое место, попав в которое, смогу найти человека, способного ответить на мои вопросы. Но в этом проклятом царстве Аида вообще ничего нет! Только какие-то далекие звуки сирен, вздохи, громкое сморкание мелкого придурка и причитания обездоленных родственников. Они наперебой делятся друг с другом своим горем, как будто эта боль уже слишком невыносима, чтобы нести ее в одиночку. Хотя со стороны это похоже на попытку хромого переложить свою ношу на безногого.
Я подхожу к двери и, наплевав на все, громко стучу в нее кулаком. Это производит два эффекта: по-первых, плакальщики мгновенно затыкают рты, а во-вторых — за дверью раздаются шаги.
