— Почти десять, — говорит женщина в голубом брючном костюме медсестры. — Закончилась, доктор сейчас к вам выйдет.
Спросонья ее лицо кажется мне похожим на лицо той странной старухи, которую, несмотря на все доводы рассудка, я до сих пор считаю призраком. Хотя, учитывая отрасль, в которой я работаю, такие вещи правильнее было бы называть «сбоями в матрице». Но, проморгавшись, сразу вижу, что между ними нет ничего общего — эта выглядит как типичная женщина «немного за сорок», не сутулится и в ее глазах горит жизнь, в отличие от той сутулой.
— Она в порядке? Валерия в порядке? Все хорошо?
— Доктор скоро выйдет. Давайте я вам кофе сделаю, вы какой любите?
— Эспрессо, — отвечаю на автомате, заталкивая в задницу желание поинтересоваться, с чего вдруг такое внимание к моей персоне.
Наверное, главврач уже навел справки и после того, как все закончится, рассчитывает получить денежный бонус — либо в свой личный карман, либо в качестве спонсирования покупки какого-нибудь медицинского аппарата в клинику. В общем, если с Лори все будет в порядке, я готов потратиться на оба варианта, с такими бонусами, что вся эта контора просто хует.
В коридоре, где еще днем была куча народу, сейчас остался только я и женская фигура в балахоне, забившаяся в угол. Она была здесь уже когда я пришел и сидит до сих пор, как будто даже в той же позе. Она в капюшоне и я догадался, что это женщина только по кончикам пальцев — слишком тонким, с узкими, покрытыми розовым лаком ногтями.
Я даже не помню, как уснул. Павлов был со мной еще какое-то время, потом сказал, что его личных пациентов никто не отменял и ушел, на прощанье потребовав от меня клятву быть хорошим мальчиком. Потом я помню только как уселся на лавку, закрыл глаза и сделал то, чего не делал никогда в жизни — попытался молиться. Выходило так себе, потому что даже в «Отче наш» я знаю только первых четыре слова.
Стальная дверь реанимации открывается с уже ставшим привычным для меня скрипом. Я слышал его даже сквозь сон, только в моем рожденном угрызениями совести кошмаре, он трансформировался в звуки заслонок печей крематория, которые иногда появлялись прямо у меня перед носом только для того, чтобы открыться, плюнуть в лицо жаром и снова захлопнуться.
— Как прошло? — без прелюдий напираю на врача.
Блять, он сует руки в карманы, оставляя снаружи только большие пальцы. Так же, как когда сообщил тому мужику, что его жена умерла? Или это просто плод моего воспаленного страхом воображения?
— Операция прошла успешно, — говорит врач.
— Сука, блять, слава богу. — Мои колени превращаются в желе и чтобы позорно не ёбнуться на пол, наваливаюсь плечом на спину.
— Валерия стабильна, — продолжает доктор. — Следующие сутки будут очень важными, но я склонен к оптимистическим прогнозам. И хоть не в моих правилах делать преждевременные выводы, я могу сказать, что по крайней мере жизни Валерии Дмитриевны ничего не угрожает.
— По крайней мере? — По ходу, я слишком рано расправил крылья, и уже слышу свист ветра в ушах, когда моя воспарившая туша стремительно падает вниз. — Это что еще за «по крайней мере»?
За те несколько секунд, пока доктор медлит с ответом, успеваю представить Лори сначала в инвалидном кресле, а потом — амебой, пускающей слюни себе на грудь.
— Дмитрий, не буду скрывать, что Валерия получила серьезные травмы головы. Мы сделали все возможное, чтобы сохранить ей жизни, но характер полученные повреждений не позволяет исключать риски осложнений.
Да твою ж мать.
— То есть, она… — Я хочу казаться сильным, но ебучий голос ломается словно у подростка в период полового созревания.
— Давайте подождем, когда она придет в себя и можно будет провести дополнительные обследования.
Ненавижу врачей за эти обтекаемые формулировки.
В последний раз, когда я слышал похожие «многозначительные хуевые намеки», это было с Алиной — она упала с лестницы, потеряла нашего ребенка, а вместе с ним — матку и возможность когда-нибудь стать матерью. Я ни хера не понимал во всех тех терминах, которые дотошная врачиха лила мне в уши, только из ее слов получилось так, что «надо набраться терпения, сделать дополнительные анализы», а по факту на тот момент из Алины уже вырезали абсолютно все. Но я как последний идиот жрал эту лапшу и даже, сука, чуть не прослезился.
— Не надо пытаться меня наебать, доктор, — перехожу на рык.
— Вам бы поработать на вежливостью и выдержкой, молодой человек, — устало отвечает он, добавляя, что терпит мои выходки только из уважения к своему старому приятелю, который почему-то взялся за меня хлопотать. — Я сказал вам то, что могу сказать наверняка, не обнадеживая. А ваши домыслы держите при себе, желательно с закрытым ртом. Доброй ночи.
Не успевает он уйти, как его место занимает сердобольная медсестра со стаканчиком. Протягивает его мне вместе с парой мелких оранжевых таблеток.
— Это обычная валерьянка.
Молча закидываю их в рот, запиваю кофе и неосторожно обжигаю язык.
