Я откровенно признал, что положение датчан действительно опасно, и еще раз заявил о своей решимости всеми имеющимися в моем распоряжении силами защищать любую страну, которая подвергнется нападению. Так же откровенно я указал, что самое лучшее для них — эго приложить все усилия, чтобы самим защитить свои собственные дома. Если они создадут такую силу в пределах своих возможностей, это намного облегчит нашу задачу. Предложенная мною линия поведения была принята как вполне обоснованная, но я думаю, что датчане уже претворили ее в жизнь. Они даже не позволили нам разместить нашу авиационную эскадрилью на датской базе, чтобы в случае необходимости помочь и в обороне. Насколько я знаю, мы еще не получили разрешения разместить там наши самолеты.[37]
Во время моей поездки по странам Европы было много таких срывов. И все же я почему-то в душе не мог порицать этих высокопоставленных лиц, которые в тяжелые послевоенные годы руководили своими народами. Я знал, что они просто выражали страх, апатию и недоверие своих народов, Ко многим из них я стал испытывать чувство глубокой привязанности и искреннего уважения. С Плевепом, например, я вскоре смог работать на основе полного взаимного доверия и понимания. Когда бы ни возникал какой-нибудь вопрос, я немедленно приезжал к нему или он ко мне, и мы наедине с полной откровенностью обсуждали все серьезные проблемы.
Я чувствовал также, что пользуюсь дружбой и поддержкой мистера Черчилля, с которым у меня было несколько неофициальных встреч на Даунинг-Стрит, 10. Первую из них я хорошо помню. Около 11 часов утра меня провели в увешанный прекрасными картинами кабинет, где меня ожидал премьер-министр.
— Добро пожаловать, генерал, — сказал он, протягивая руку. — Угощайтесь виски.
Для виски было рановато, но я не стал отказываться, а Черчилль, стараясь создать непринужденную обстановку, затронул близкий моему сердцу вопрос о воздуш-нодесантиых операциях во время второй Мировой войны. Мы разговаривали на эту тему, вероятно, в течение получаса, и я был поражен тем, как глубоко знает Черчилль операции не только английских, но и американских воздушно-десантных войск.
Последним визит я нанес ему тоже утром, перед отъездом в Соединенные Штаты ввиду назначения меня начальником штаба армии. Он приветствовал меня как и в первый раз. Но теперь я отказался от предложенного им виски, объяснив, что через несколько минут мне нужно будет проститься с ее величеством королевой. Он возразил, что ее величество ничего не будет иметь против. Но все же я отказался.
— Ну что ж, я выпью один, — сказал он и выпил.
Во время нашего разговора он выразил надежду, что я не буду возражать, если во время моей службы в качестве начальника штаба он будет писать непосредственно мне. Я ответил, что это было бы прекрасно, а затем подумал о реакции, которая могла бы последовать, если бы стало известно о частной переписке по военным вопросам американского начальника штаба с английским премьер-министром. Когда я уходил, он проводил меня до двери и снова подня. — цэтот вопрос. Тогда я попросил его проинформировать президента Эйзенхауэра о своем намерении писать мне. Черчилль обещал непременно поставить президента в известность.
Он ни разу не написал мне.
Я всегда буду помнить небольшой ужин на Даунинг-Стрит, 10, на котором я был вместе с женой. На вечере присутствовали фельдмаршал сэр Гарольд Александер с супругой, семья Черчиллей и новозеландский генерал сэр Бернард Фрейиберг, заслуживший блестящую боевую репутацию во время двух войн.
Когда мы уселись за круглым столом, лакей подал премьер-министру блюдо с кормом для собаки. Черчилль поднялся, отнес его к камину и поставил перед своим пуделем.
— Собака всегда должна получать пищу из рук своего хозяина, — сказал он.
Для дам это был довольно скучный вечер, ибо, как вспоминает миссис Риджуэй, которая сидела справа от мистера Черчилля, мужчины, едва сев за стол, начали разговор о войне и продолжали его целый вечер. Мы оба не забыли, с каким глубоким чувством вспоминал премьер-министр о военных годах. Когда он заговорил, го-лос его задрожал и слезы потекли по щекам, розовым и гладким, как у ребенка.
В другой раз я тоже был поражен абсолютной естественностью сэра Уинстона, его способностью постоянно быть самим собою. Однажды меня попросили выступить с речью на ежегодном собрании общества Пилигримов — одной из старейших и почетнейших англо-американских организаций. Мистер Черчилль, который тоже должен был выступать, сидел справа от меня. Когда было подано главное блюдо — насколько я помню, фазан, — премьер-министр взглянул на него и проворчал, повернувшись к лакею:
— Уберите это и принесите мне ростбиф.
На вечере на Даунинг-Стрит, 10 большое впечатление на меня произвел генерал Фрсйнберг, которою я до сих пор не встречал. Он был известен своим спокойствием и прямотой. Здесь я услышал, как резко он осуждал Черчилля за то, что он в свое время нс обратился к войскам с посланием после их мужественных, но безуспешных попыток удержать Крит.
