Ротмистры слушались меня, им худо-бедно подчинялись капралы, которых пока еще в голос не посылали солдаты. Общественный договор, не более того. Мы пока держимся друг за друга, потому что поодиночке – пропадем.
Но как же все зыбко, ненадежно и погано, господи!
Трижды погано то, что в армии две трети – молодые солдаты. Кто-то вообще первый раз завербовался. Не ландскнехты, а так – зародыши. Многие отведали кровушки и походной грязи во время подавления крестьянских бунтов, так что почитают себя опытными ветеранами.
Гонору много. А тут их личиком да в такое говнецо.
Плохо, что ретивая молодежь в основной массе оказалась со своими же офицерами в своих ротах. Пока наш «общественный договор» как-то держался, скрепленный грозным именем и славой Фрундсберга, но насколько прочен этот цемент?
Нужно сражение. Как воздух, как вода. Сражение – это победа, это добыча, это убыль лишних ртов как минимум. Накануне неминуемой драки никто не рискнет бунтовать. После – тем более. Да и не нужно будет. Драка спаяет наше рыхлое воинство. Чугунные молоты пушек пройдутся по сварочным швам. Вражеские пики пробьют пазы и станут нашими шарнирами, а кровушка смажет сочленения. И заработает машина!
Вот только с кем драться?
До Рима еще шагать и шагать.
Нужен враг. Срочно.
Что-то в этом роде рассказал нам Фрундсберг сразу после ожидаемого дисциплинарно-профилактического разноса.
– Дьявол! Я бы даже швейцарцам сейчас обрадовался как родным! – сказал он в заключение.
Оберст был зол, но при этом как-то излишне оптимистичен. Для него все было яснее ясного: есть война, налицо неизбежные трудности, которые нужно и можно решать таким и таким способом.
В этом деле он был мастер и посвятил ему всю свою долгую жизнь. Войско вышло в поход – это главное, так рассуждал он. Нюансы вроде голодных замерзающих людей и невыплаченного жалованья очень досадны, но фатальной помехой не являются. Он же идет наравне со всеми, значит, и все будут идти!
Объявили привал. Я вернулся к своим солдатам. Не успел проверить караулы киссельринговской роты и благословить в путь провиантскую команду Леопольда Гейнца, как прибежал вестовой от Бемельберга. Конрад вызывал к себе.
Гауптманы в количестве десяти человек сидели в промозглом шатре полковника. Я заявился последним.
Ох и гадкий выдался путь сквозь понурый наш лагерь! Не лагерь даже – стоянку каких-то мрачных оборванных бродяг. Чадящие костры, грязь, запахи гнили. Ни шутки, ни песни, только угрюмые тихие разговоры и косые взгляды.
На латах и оружии основательный налет ржи, которую никто не счищает. Пики и алебарды побросаны прямо на землю вместо задорных, победительных оружейных пирамид, венчавших обычно место каждого десятка. Плесень на ножнах и перевязях. Драные башмаки и платья.
И никто ни черта не чинит.
«Надо бы заставить своих по возвращении пройтись по снаряге», – подумал я. Хуже ничего нет, чем когда солдат так начинает относиться к своему «инструменту». Если в подобной манере продолжать, начнем костры растапливать древками от пик, а до Рима доберемся толпой попрошаек. То-то радости будет!
Грустные мысли о службе оборвал прибывший Конрад:
– Камрады! У нас дело! – сообщил он вместо приветствия. – Завтра будет штурм! – Ответом стал взволнованный гул:
– Какой, кого штурмовать?
– Наконец!
– Рассказывай!
– Дождались!
И прочее.
Бемельберг прошел на середину, пальцами поправил еле тлеющий фитилек в походном жестяном фонаре и раскатал на крышке сундучка карту.
– Вот, – его толстый корявый палец ткнулся в некое место к северу от Ареццо. – Мы здесь. – Он прокашлялся, пригладил растрепанную бороду и начал вещать:
– Мы сейчас здесь. Десять миль на юг стоит небольшой замок с очаровательным названием «Зибентодт». Он прикрывает городок с тем же очаровательным названием. Точно известно, что там засели паписты и готовятся сопротивляться. Георг намерен быстро взять замок приступом и войти в городок, ибо других укреплений не имеется. Замок и город – войску на прожитие. Все, что найдем, – наше. Вопросов нет? Хорошо. Значит, выступаем завтра на рассвете. Для атаки нашему полку отводится следующая позиция…
Далее Конрад толково и доходчиво разъяснил маневр полка и обязанности каждого фанляйна в своей обычной манере, разве что больше обычного пересыпая речь бранными словечками. Был он заметно возбужден.
Это я понять мог, еще бы! После такого отвратительного похода нашлось хоть какое-то настоящее дело! Сулившее, кроме разминки, возможную добычу и возможную жратву. А если помечтать, то и добрую выпивку.
– Ну что, кровопийцы?! Покажем завтра, что такое настоящие семь смертей?![75]
Мы все одобрительно заверили, что еще как покажем, и много кричали и хвастались. Все как обычно. И как же это было здорово, что все вновь делается «как обычно»!
В лагере сотворились суета и шум. Я не удивился и совсем не насторожился. Ведь приказ Фрундсберга к завтрашней атаке получили все, не только мы. Ничего необычного я не подумал и когда услыхал размеренное буханье барабанов.
