На это Бенвенуто поднес клинок к его лицу и как закричит: «Если вы сейчас не уберетесь, я заставлю эту шпагу сплясать на вашей голове», – и так страшно он кричал, что от испуга у сказанного Бьякаки, видимо, расстроился желудок, так что он метнулся, словно заяц, за куст, стягивая штаны.
Мы с Паулем вновь схватились с наемникам, производя такой шум, как будто здесь сражалось войско в несколько сот человек, наши шпаги грозно сверкали, высекая искры, яркие, как сами звезды. Бенвенуто же встал перед злосчастной парочкой и заорал голосом поистине нечеловеческим: “Всем вам конец”.
Луиджи выхватил клинок, но страшный удар обезоружил его, после чего острие шпаги пришлось ему в левую часть груди, напротив сердца. Но, к счастью для юноши, эти мерзкие сатиры обжелезили его под камзолом панцирем или чем-то подобным, так что шпага скользнула в сторону, ранив беспутную Пантасилею в нос и рот.
Оба повалились на землю, подобно кулям с нечистотами. Мы продолжали доблестно сражаться, как подобает солдатам императора, а кузен Бьякака со спущенными штанами вопил и убегал. Тут на шум выскочил сказанный мессер Ромоло с друзьями и слугами, которые отважно взялись за оружие, но мы сбили нескольких с ног и скрылись в ночной тьме.
Весело хохоча, наш маленький отряд беспрепятственно достиг дома Икара Тассо, который, будучи великим знатоком в делах чести, полностью наши действия одобрил и сокрушался, что мы не взяли его с собою.
Наутро о схватке знал весь город, причем Челлини в свойственной ему манере рассказывал, что врагов было не менее двадцати, совсем забывая, что и он был не один. По всему выходило, что Бенвенуто в одиночку всех поверг, но рассказывал он так славно, что даже те, кто ему не верил и точно знал, как было дело, слушали не перебивая и радовались такому разрешению интриги.
Радость наша, однако, была кратковременной. Когда подзажили раны у Луиджи и той потаскухи, они пригласили оклемавшегося педераста Микеле Реджио и побежали жаловаться в Совет Восьми.
К сожалению, там заседало много белокукольных савонарольцев[53], что были настроены против Бенвенуто и вынудили Совет принять решение о его изгнании из города. Меня и Пауля постановили арестовать и судить, о чем нас своевременно известил добрый Икар Тассо, так что мы в великой спешке покинули город вместе с Бенвенуто, который принял решение отправиться в Рим.
Теперь я пишу эти строки, сидя под деревом, ибо ночевать нам пришлось, укрываясь одним лишь небосводом. Мы сердечно расстались с Челлини, пожелав тому всяческой удачи и снабдив деньгами на первое время. Пауль сказал, что вояж наш и так подходит к концу и что хорошо, что мы возвращаемся в действующую армию».
«…Вот так и закончился наш итальянский поход. Нынче мы держим путь в Геную, оттуда в Милан, где нас уже ждет служба. Адаму придется в самом скором времени отдохнуть от моего общества, ибо его путь лежит в Германию с полным отчетом по нашей миссии. Ну а меня ждут мои солдаты, мои латы и мой спадон.
Три часа назад мы распрощались с нашим душевным приятелем Бенвенуто Челлини, который не только оказался мастером всеразличных искусств, но и выказал небывалые способности к нахождению приключений на свое седалище и седалища своих друзей.
– Вот дьявол, – сказал он, держа в поводу коня, – давно я с таким шумом не вылетал из родного города!
– Тебя что, не первый раз выгоняют? – спросил Адам.
– Смеешься, брат? Меня уже третий раз выпирают на горе моему благонравному папаше.
– Ну хоть будет что вспомнить, – подбодрил я, в чем Челлини, похоже, совершенно не нуждался, так как улыбался во все свои великолепные тридцать два зуба.
– Что не может не радовать, – заключил он. – Ну что, пора прощаться. Мне в Рим, вам – к себе. Клянусь престолом Санта-Мария-Новелла, никогда не думал, что буду печалиться расставанию с немцами! Чего только не бывает.
– До свидания, – сказал Адам, пожимая его уверенную и сильную руку скульптора своей изрубленной правой, – постарайся не оказаться в Риме, когда туда придут ландскнехты.
– До свидания, – сказал я и тоже протянул руку.
– Долгие проводы – лишние слезы. Я поехал. – Он вскочил в седло, не касаясь стремян, и тронул коня. Но потом внезапно остановился, повернулся к нам, пошарил в седельной сумке и достал аккуратно запакованные в деревянную папку листы:
– Вот! Все забыл, а его взял!
– Да что там у тебя?
– Сам смотри, Адам, и ты тоже погляди, Паоло. Я не я, если не поставлю эту статую на центральной площади Флоренции!
С развернутого полотна на нас смотрел Персей, держащий в руках голову Медузы Горгоны».
