«На нас, солистах оперы, ложится большая доля ответственности за успех нового спектакля „…“, который будет показан зрителям в дни празднования 30-летия Советской власти. Это почётное задание мы собираемся выполнить с честью. Все силы, знания и способности отдадим любимому искусству. Очень радостно для каждого из нас создать образы советских людей – наших героических соотечественников, прекрасные страницы истории нашего народа. Нашу работу будет оценивать требовательный и взыскательный зритель, не терпящий фальши ни в большом, ни в малом. Мы обязаны правдиво рассказать о великой борьбе и победе народа, о лучших людях советской страны. Спектакль „…“ должен явиться достойным ответом на постановления ЦК ВКП/б/ по вопросам искусства. Нелепп, Кругликова, Леонтьева, Гамрекели, Хромченко (и др.)».
Премьера успешно прошла в очередную годовщину Октября. А через три месяца её оценил главный Взыскательный Зритель: «опера является порочным как в музыкальном, так и в его сюжетном отношении антихудожественным произведением»… из Постановления ЦК ВКП/б/ «по вопросам искусства» об опере Вано Мурадели[66] «Великая дружба».
Каяться за всех участников премьерных спектаклей выпало, естественно, члену партии Хромченко (напомню: он призвал композиторов писать хорошую музыку…), но что стало причиной погрома? Только ли враждебный советской музыке «формализм»?
Ответ в тексте постановления: «Исторически фальшивой и искусственной является фабула оперы,… создаётся неверное представление, будто такие кавказские народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым, так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы».
(С ними высочайший театровед с «широкой грудью осетина» расправился весной 1944-го).
Уже горячее, и совсем горячо в воспоминаниях очевидца: «Сначала эта опера называлась „Чрезвычайный комиссар“[67]. Комиссар – это образ Серго Орджоникидзе. Спектакль был уже готов, молодой Гамрекели, только что переведенный из Тбилиси, блистательно пел эту партию. Музыка… совершенно ортодоксальна, ничего диссонирующего там нет. Но кто-то вякнул: Сталину не понравится, что здесь выведен Орджоникидзе… Переделали либретто: уже не образ Орджоникидзе, а кто-то другой – под Кирова стали гримировать… Было, наверное, пять или шесть сдач спектакля, и каждый раз его возвращали на доработку. Причем каждый раз, когда какая-нибудь комиссия забраковывала и переделывала Орджоникидзе в Кирова, приглашался другой режиссер. Часто Мурадели дописывал новые сцены, что-то выбрасывал… Потом разразилась гроза в виде посещения Сталиным одного из закрытых просмотров, и вышло это постановление…» (Из книги «Кирилл Кондрашин рассказывает»).
А теперь, сохранив все эти «штуки» в копилке памяти, возвращаемся во времена, когда уроженец Златополя, распрощавшись с детством в Одессе, в украинской столице становится одним из тех, кого назовут Homo Soveticus, представителем идеологами придуманной «новой общности – советского народа».
Чем она отличалась от прочих шведов типа «американский народ» и что за идеологические или духовные «скрепы» удерживали её от распада: неколебимая вера в коммунистические идеалы или страх в жизни во лжи – думаю одно, говорю другое, делаю третье…
Пытаясь в этом разобраться, для начала из многих смыслов выделю отношение к власти. Именно в Киеве в сознании гарного хлопца, воодушевлённого, как и его сверстники, открывшимися возможностями самореализации, вера в своё будущее совпала с верой в руководство партии и государства.
Могло ли быть иначе?
Иван Козловский, на несколько лет его старше и с иным культурным багажом (мальчиком прожил десять лет в киевском Свято Михайловском монастыре), вспоминая 1920-е, писал: «Революция придала нашим будням динамизм и внесла радикальный сдвиг в творческую жизнь», (мы жили) «в ритме ожиданий, надежд и радостных предчувствий».
