ДиКаприо переводил взгляд с меня на Сократа так, будто не понимал, чего от него требуют.
– Так что же? – растерянно сказал он и уставился на старика. – Отец, как же это? Что значит ничего подобного не было? Да я своими собственными глазами видел, как Ван Гог…
– Зачем вы врёте? – рассерженно перебил его Сократ. – Как вы могли видеть то, чего не было? Однако от вас я никак не ожидал…
– Но зачем же мне врать? – повернулся актёр ко мне и скрестил руки на груди. – Сами подумайте: ну разве стал бы я врать, прекрасно зная, что враньё раскроется через пару часов, а то и раньше?
Говорил он убедительно, но я ни на мгновение не выпускал из головы того, что он актёр, и пытался разгадать его игру, если, конечно, это была игра, в чём у меня не было абсолютной уверенности. Сократ хмурился и безостановочно поглаживал бороду. Я решил не вмешиваться в их разговор.
– Послушайте, Смоктуновский, – немного спокойнее прежнего сказал старик. – Я не знаю, зачем вы соврали, в конце концов, у каждого – свои странности, но теперь, будьте добры, признайтесь! Хватит водить нас за нос! Наверное, вам просто стало скучно, и вы решили таким путём немного развлечься? Так сказать, вжиться в роль наглого лжеца?
– Я бы попросил вас, отец, следить за словами! – повысил голос ДиКаприо. – Я не лжец, тем более не наглый. Не приписывайте мне своих качеств!
– О, да как вы смеете! Вы… обвинять меня… Когда это я лгал?! А вот вы сейчас лжёте, к тому же сама специализация ваша имеет прямое отношение ко лжи!
Я внимательно наблюдал за ними, надеясь за что-нибудь зацепиться, но ни в том, ни в другом фальши не разглядел. Оба рассердились абсолютно натурально, оба были уверены в том, что говорят правду. «Так ведь и подерутся, – злобно усмехнулся я про себя. – Да и чёрт с ними!»
– Моя специализация? Да что вы о ней можете знать? А ваши книжки разве не ложь? Эдак всё имеет прямое отношение ко лжи!
ДиКаприо встал с кресла и начал расхаживать по комнате, размахивая руками. Сократ посмотрел на меня – явно в надежде на мою поддержку, но я только пожал плечами.
– Вы обвиняете меня во лжи, потому что я – актёр. Это всё равно что обвинить поэта в неумении выражаться обыденно и ясно! Если вы будете так относиться к людям, у вас не останется друзей! Если…
– Однако позвольте! – разгневанно крикнул старик. Было видно, что он окончательно вышел из себя. – Вы перевернули мои слова с ног на голову! Вы совсем заврались, подлец!
– Я…
– Заткнитесь уже вы оба, – я сказал это тихо и очень спокойно, но они услышали и растерянно уставились на меня. – Впрочем, если желаете, можете продолжать. Счастливо оставаться!
И я, даже немного наслаждаясь жалким выражением их лиц, решительно вышел из комнаты.
Возвратившись к себе, я хотел запереться, но с удивлением обнаружил, что ни на двери, ни на ручке нет никакой защёлки: закрыться было нельзя. «Чёрт знает что! – выругался я вслух. – Так-то они предоставляют свободу… Какая же тут свобода, когда даже уединиться нельзя!» Бормоча проклятья в их адрес, я снял обувь и улёгся с книгой Сократа на кровать. Размышлять о том, кто из этих двоих соврал, мне не хотелось – в конце концов, какая разница? Это ведь не жизненно важный вопрос. Будь он жизненно важным, я бы любой ценой выбил из них правду, даже если пришлось бы прибегнуть к пыткам…
Пару часов читал «Мёртвый лес». Роман, в общем, был захватывающим, хоть и немного напыщенным. В нём рассказывалось о жизни необычного – я бы даже сказал: странного – молодого человека. Необычность его заключалась в том, что он отрицал все общественные законы и традиции и в отношении всего имел собственное мнение. К примеру, когда его спрашивали, почему он не ищет работу, он отвечал: «Я не скотина, чтобы на кого-то работать». Откуда-то у него были деньги, но автор умалчивал об их происхождении. Ещё необычнее было поведение героя на похоронах друга, погибшего в автокатастрофе. Когда гроб опустили в могильную яму, он подошёл к священнику и во всеуслышанье объявил: «Он там, потому что ты здесь. Но настанет время, когда паразитов начнут истреблять». Странным же он мне показался потому, что в глубине души ненавидел себя за своё поведение – не потому, что боялся общественного осуждения, но скорее потому, что понимал всю тщетность того, что делал.
Как и вчера, я решил обойтись без ужина. К тому же немного разболелась голова – то ли от чтения, то ли от размышлений о Солитариусе, которые не прояснили абсолютно ничего. И я посчитал, что лучше всего – лечь спать.
На следующий день с самого утра зарядил ливень и, судя по беспросветному небу, зарядил надолго. Я проснулся около семи, умылся и пошёл на кухню, где застал Сократа, стоявшего возле плиты, и Архимеда, сидящего за столом у окна.
– Доброе утро, Есенин! – воскликнул Сократ. Учёный же просто кивнул. – Вы как раз вовремя, кофе почти готов. Если, конечно, желаете.
– Да, благодарю вас.
Я присел напротив Архимеда. Он выглядел довольно мрачно. Видимо, не выспался, судя по мешкам под глазами.
