Она подошла к ближайшему дереву, закинула верёвку на толстую ветку, и верёвка сама собой завязалась в петлю. Сначала я смотрел на всё это в каком-то ступоре, но, когда Несмеяна встала на стул, неведомо откуда взявшийся, и просунула голову в петлю, охваченный невыносимым ужасом закричал:
– Стой! Куда?
И побежал было через реку, но неожиданно ушёл с головой под воду. С огромным трудом всплыв на поверхность, я услышал, как Несмеяна громко и отчётливо проговорила:
– Насилие – путь в никуда!
Мои глаза отыскали её как раз в тот момент, когда она опрокинула стул, и тело её забилось в предсмертных судорогах. Я поплыл к ней изо всех сил, но река вдруг обезумела и превратилась в бурный, разъярённый поток, который понёс меня прочь от Несмеяны. Через мгновение с величайшим ужасом я обнаружил, что барахтаюсь не в воде, а в тёплой, густой крови. Поток нёс меня туда, где небо было самое чёрное, где он падал с огромной высоты – я знал это, ещё не видя – в бескрайний, беспросветный Кровавый Океан… Когда я увидел его, то перестал сопротивляться течению, захваченный столь же величественным, сколько и ужасающим до глубины души видом. «Так выглядит Бог…» – подумалось мне с благоговейным отвращением. Падая вниз, я в отчаянии закричал и проснулся.
Часы показывали половину двенадцатого. По-прежнему шёл дождь. «Приснится же такое средь бела дня», – мрачно усмехнулся я про себя и пошёл в ванную. Умывшись, уже собрался идти пить кофе, но неожиданно меня посетила муза или, попросту говоря, непреодолимое желание писать, и я достал тетрадь и сел за стол.
Только через полтора часа я пришёл на кухню, где застал Моцарта. Он неспешно пил чай с бутербродами.
– Добрый день! – поздоровался я.
– Здравствуйте, Есенин. Если вы за обедом, то бутерброды и салаты в холодильнике. Больше ничего не привезли, сказали: тот, кто желает горячего, пусть идёт в столовую.
– Вот как! Ну что ж, я бы прогулялся, да вот незадача: у меня нет зонта.
– Зачем же зонт? В прихожей в шкафу есть непромокаемые плащи.
– Я не знал, спасибо.
– Как ваше творчество? Вошли в колею? Или ещё не вернулись в себя? Мне было довольно сложно снова стать самим собой. Я хочу сказать: снова научиться понимать и создавать музыку.
– А вы давно… в памяти?
– Около трёх месяцев.
– Вас кто-нибудь навещал?
Моцарт помрачнел и отвёл взгляд в сторону.
– Нет. Мне сказали, что у меня никого нет. Но я и сам это почувствовал сразу как только очнулся. Вряд ли вы поймёте… Ещё ничего не зная, я уже знал, что беспредельно одинок, что у меня нет ни друзей, ни семьи, ни детей, но нисколько не расстроился, даже более того, почему-то обрадовался, как будто почувствовал облегчение… Удивительно, не правда ли? Полагаю, это о многом говорит.
– Пожалуй. Вам здесь ничто не кажется подозрительным?
Глаза у него загорелись странным огнём (или лучше сказать: маниакальным). Ещё при первой встрече я заметил в его взгляде нечто ненормальное, и вот теперь снова…
– Издеваетесь? Ха-ха-ха! Да мне даже вы кажетесь подозрительным! Вы – поэт? Вы в этом уверены? А сам я музыкант ли?
– Судя по тому, как вы играли, да. И разве мог не музыкант сочинить такую музыку? О себе у меня было не много времени подумать. Возможно, я не совсем поэт, если принять как факт, что поэтам присуща некая лёгкость, невесомость, надземность, иначе говоря: оторванность от реальности. Я скорее мыслитель, чем поэт. Умение писать стихи ещё ни о чём не говорит.
– Как и умение писать музыку. Не всё так просто, как вам кажется. Я не верю, например, тому, что оказался здесь добровольно. Вам показывали какие-нибудь документы, которые подтвердили бы это? И мне нет. Они вообще отказываются что-либо подтверждать! Как тут не стать параноиком! Я вовсе не думаю, что они желают нам зла: вряд ли они стали бы создавать такие условия для этого. Гораздо проще было бы построить одно здание и распихать всех по палатам, как по камерам… Но когда не знаешь точно, приходится верить. Или не верить… Повторяю: я не верю, что оказался здесь добровольно. Я достаточно изучил себя, чтобы понять, что никогда в жизни не пошёл бы на такое, несмотря даже на отличные условия. Я слишком свободолюбив.
Говорил он громко, распалённо, и огонь в его глазах разгорался с каждым словом всё сильнее.
– Как вы здесь оказались – с их слов? – спросил я.
– Потерял сознание на улице. Меня отвезли в какую-то больницу. Когда очнулся, стало понятно, что я ничего о себе не помню. Пролежал какое-то время в этой больнице, потом ни с того ни с сего пытался покончить с собой. Врачи связались с руководством Солитариуса – и вот уже более полугода я здесь. Личность мою установили, но говорить не хотят.
– Хм, ясно. Вы разговаривали с Гиппократом?
– Нет. Когда я хотел с ним встретиться, он уехал по делам. А теперь мне всё равно.
– Но вы его хотя бы видели?
– Издалека. Он ехал верхом на лошади.
– Почему вы решили, что это был он?
