В целом Денис обходился своей матери в школьное время примерно в 45 рублей в месяц. А когда однажды в шестом классе, дома вечером мать взяла нож, тот самый, тупой, которым несколько лет назад ударила по руке пробабку Марию, он среагировал уже мгновенно, словно точно знал, что сейчас будет, оказавшись по другую сторону дубового стола: она вправо, он влево, она влево, он вправо, сделали так пару страшных кругов молча, пока Денис не метнулся к входной двери и, дёрнув собачку, оказался на лестничной площадке. Когда помрачение её прошло через час, он смог вернуться, как в клетку с тигром — так развивалось его необычное чувство — отталкиваясь от его детского страха, скачков давления и психической активности мозга от нуля до максимума за миллисекунду.
— Вот и сдохни там! — послышалось вослед…
Как Денис не старался скрасить время ожидания автобуса, как ни старался избежать волны мыслей Виванова, у него ничего не получилось, и вот снова он словно оказался в октябрьской Москве 1917 года…
…Василий Виванов, размышляя над ранним звонком Станиславского, всё ещё завтракал в своём залитом светом модерновых абажуров номере «Метрополя» напротив Большого Театра, с горячими радиаторами отопления, с двумя туалетными комнатами, в одной из которых прихорашивалась Верочка, и так прекрасная и розовая, как нежный цвет лепестков цветущей вишни, когда туманным и заиндевелым московским утром 29-го октября 1917 года, город огласился гудками всех заводов и фабрик, паровозных депо, пароходов и барж.
— Расстрел в Кремле! — среди закоулков своих бараков и хижин без электричества, канализации и воды говорили друг другу под этот призывный вой пожилые рабочие с землистыми отцами и чёрными от масла и копоти, и шли не на работу, а к зданию революционного комитета своего района.
— Расстрел нашего брата-солдата в Кремле! — говорили молодые рабочие с натруженными грубыми руками на проходных фабрик и, повернувшись вокруг, шли не к станкам, а присоединялись к патрулям конногвардейцев.
— Расстрел солдат-«двинцев» на Красной площади! — говорили беженцы-латыши и евреи, и шли к отделам рабочей милиции, записываться в Красную гвардию, — наших убивают!
— Юнкера и офицеры в Питере снова устроили переворот для захвата власти генералом Корниловым! — горячо высказывались молодые эсеры, меньшевики и большевики.
В Москве не было Ленина, некому было прийти в Моссовет, Ревком и сказать:
— Оставьте все споры, к оружию, товарищи! Наша революция в опасности! К оружию! Требую срочно вооружить двадцать тысяч красногвардейцев-рабочих!
Вместо Ленина в Москве это сказали сами массы! И сразу всеобщая московская забастовка стала частью вооружённой борьбы московского рабочего люда и примкнувших к ним солдат гарнизона против офицерско-юнкерских отрядов, или же вооружённая борьба была квинтэссенцией многолетнего забастовочного движения. Не Ленин, а суждения этих простых людей, выходцев из крестьянских семей, 250 лет хлебавших горькую кашу крепостного рабства, судящих теперь поступки людей прошлого, настоящего или будущего, определили людей-угнетателей, живущих предательством, убийствами, наживой, похотью и жадностью, и достигающих при этом высоких постов и успехов в общественной жизни, в свои враги. По простым представлениям рабочего люда, жизнь людей, творящих предательства, убийства, наживу, похоть и жадность являла собой источник зла для окружающих, даже если окружающие занимались тем же, и уж тем более злом для тех, кто тем же не занимался.
Можно ли будет гармонично жить, развиваться, растить детей, быть счастливыми в таком обществе, где каждый по своему усмотрению убивает каждого в переулке и на улице, а кто будет мёртв, решает жребий и расстановка сил? Можно ли жить так, что кучка злодеев разоряет и бросает страну на растерзание бандитам и иностранцам, убегая за рубеж? Нет, так жить нельзя. Простые люди, в октябре 1917 года считали так и готовы были против этого зла драться.
Почти 20 тысяч рабочих-мужчин — большевиков, эсеров, меньшевиков, интернационалистов, а в большинстве своём беспартийных, нестройными колоннами двинулись к своим районным Ревкомам. Эти массы решительных, молчаливых людей, привыкших к труду и нужде, и вполне пожилых, и почти детей с красными знамёнами, лентами, бантами иногда шли молча мимо зашторенных окон затаившихся в злобе московских обывателей, иногда пели «Варшавянку». Иногда, над притихшими крышами Хамовников, Пресни, Лефортово, Мещанской, раскатисто разносились слова «Интернационала».
Простые люди нуждались в оружии, чтобы сражаться за свою будущую счастливую жизнь, за свою Родину, справедливую к их труду, за свою Свободу — свободу учиться, продвигаться по заслугам и талантам, свободу выбирать себе жизненный путь, свободу детей без страха выходить вечером из дома, свободу есть досыта и жить в человеческих условиях, со светом, теплом и водопроводом, но современного оружия для добровольцев у ревкомов было по-прежнему крайне мало.
