Пушки смолкли, но стали посвистывать пули: до вражеской цепи было уже меньше версты, белые, приостанавливаясь, стреляли - "давили на нервы". Неделяев держался за убеждение, что "войну надо пройти как положено", раз уж нет никого, кто уберёг бы его от риска, найдя ему место в тылу. И теперь в знобкой дрожи он стискивал зубы - как ещё мог он бороться со страхом?
Справа от него шёл парень из пополнения, крепыш; неотрывно глядя в сторону противника, он упёр приклад в плечо, пальнул.
- Может, задел кого! - сказал притворно непринуждённо.
Маркел с удовлетворением отметил в его голосе страх.
- Рукопашная будет? - спросил парень.
- Будет, если надо! - сказал Неделяев грубо.
Прошли шагов тридцать, Маркел выстрелил два раза, говорливый солдат - три. У него вдруг вырвалось:
- Кажись, стали отходить!
Пули всё так же посвистывали, Неделяев, пригибаясь, скользил взглядом по цепи белых и уловил справа тихий звук глуховатого удара, правая сторона лица ощутила брызнувшие на него капельки - Маркел невольно зажмурился. А когда открыл глаза, в первый миг не заметил солдата, лишь затем увидел - тот лежит, почти скрытый колосьями. Шедший правее него Пунадин выдохнул:
- В голову!
Белые в самом деле отходили, цепи стрелков двинулись за ними, а кавалеристам было приказано сесть на лошадей и встать в поле прикрытием, чтобы стрелков не обошла с фланга вражеская конница. Она не появилась, белые оставили село; кавполк вошёл в него, когда там уже хозяйничала пехота. Проезжавшего по улице Маркела окликнул со двора солдат, выбежал в распахнутые ворота:
- Оба мы живые, а могло быть хужее! - отметил он факт, растягивая обожжённое солнцем лицо в улыбке, протянул руку.
Маркел, нехотя склоняясь с седла, пожал её. Солдат был житель Саврухи, звали его Николай Ещёркин, его мобилизовали вместе с Неделяевым. Николай рассказал, что с конца зимы служит в стрелковом полку, не так давно заболел тифом, отпускали на поправку в Савруху, пошла вторая неделя, как вернулся в полк. Маркел выслушал без дружелюбия, молча, и солдат спросил:
- Тебе вести из дома были? Или сам там был?
- Не был, и вестей не было.
- Так ты про Марию не знаешь? - удивлённо и обрадованно воскликнул Ещёркин.
Довольный тем, какую сообщает новость, он рассказал, что Мария "ушла женой" к вдовцу, и тому в приданое достались лошадь, подводы, весь инвентарь, всё пригодное для хозяйства.
- Вернёшься домой, и - пусто! Чего уж хужее, - заключил Николай, с интересом следя за лицом Маркела.
- Радуешься? - мрачно сказал тот. - Ну, радуйся.
Тронул лошадь, поехал прочь. Ещёркин, глядя ему вслед, прошептал:
- Был ты говно, а стал ещё хужее.
Маркел думал - дожить бы до конца войны целым, а там уж он свою жизнь устроит. Самоуверенный, всегда серьёзный, на постоях в казацких избах он требовал у хозяев к поданной еде топлёные сливки; когда говорили, что нет их, не верил, грозил "проверить". Некоторые хозяйки с ним заигрывали, к иной он снисходил, а той, к которой не тянуло, выговаривал:
- Замечай разницу между коммунистом и распутником! Да и не с твоим видом предлагаться.
Всё чаще попадались хозяйки, ругавшие войну, мобилизацию, они осторожно спрашивали, что будет казакам, которые сдадутся в плен. Маркел, в чью память репьём влипло словцо Николая Ещёркина, отвечал:
- Если не сдадутся, им будет хужее.
Казаки избегали боя, кавполк, идя на восток, всё более поворачивал к югу, местность стала холмистой, ехали то в гору, то под гору. Предполагалось, что здесь дутовцы могут поднести угощение, и разведка всё время нащупывала их части.
На подходе к хутору Родниковскому полк скатывался с холма в низину, впереди округло поднимался другой холм - с него навстречу поскакали разведчики: идёт конница Дутова.
Командир приказал отойти назад, спешиться, коноводы увели лошадей за бугор, а солдаты залегли на нём, скрывшись в буйно разросшихся пырее и полыни. Противоположный холм покрылся казаками, которые разом встали, лишь всадников двадцать направились в низину: высланный на разведку разъезд. Проехав по низине резвой рысью, всадники перевели лошадей на тихую рысь, пустили их вверх по покатому склону.
Залёгшие на бугре красные прицеливались; когда передние верховые оказались шагах в сорока, кто-то, не дождавшись команды, стрельнул, тогда тут же выстрелил и Маркел, выбравший казака, которому целил в грудь. Тот склонился на шею лошади и цепляясь рукой за гриву, опрокинулся в траву. Разъезд под огнём винтовок понёсся в обратную сторону, оставив трёх бившихся на земле лошадей и нескольких лежащих казаков.
Все те, что стояли на холме, соскочили с коней, легли и принялись расходовать обойму за обоймой, наводя мушки на вершину холма, откуда стреляли, прячась в зарослях, красные. Вскоре к ним подтянулась пехота, белые отступили.
