Когда чай был выпит, эклеры — съедены, а фильм — досмотрен, Наташа привезла Лизу к матери. Валентина Валерьевна увидела дочь, всплеснула руками, воскликнув «как выросла», и крепко сжала ее в своих объятиях, смахивая с полных красных щек набежавшие горячие слезы. Она с благодарностью посмотрела на Наташу и почувствовала себя виноватою перед нею.
— Знаешь, Наташа, — прошептала Валентина Валерьевна, отведя невестку в сторону, — я рада, что ты есть у Жени теперь. Он очень ранимый мальчик, хотя и пытается это скрывать. Ты прости меня, что я так резко выступила за крещение внука. Это, конечно, ваше дело.
— Нечего прощать, Валентина Валерьевна. Спасибо за ваше понимание, — с улыбкой ответила Наташа и обняла будущую свекровь.
Вдруг Валентина Валерьевна крепко сжала Наташу за локоть и с жаром прошептала ей на ухо:
— Ты должна понять, что любая мать переживает за своего ребенка так, как она не переживает ни за кого. Она не спит, когда у него температура. Она не есть, если ребенок страдает или терпит неудачи. Любая мать хочет сделать будущее своего ребенка блестящим, и она готова пожертвовать всем, ради этой высокой цели. Все, что я делала в этой жизни, было ради Жени и Лизы. Они двое — смысл всей моей жизни. Ничто и никто не сможет этого изменить.
Наташе было приятно неожиданное проявление теплых чувств, хотя она и знала, что ничего не изменится в поведении Валентины Валерьевны, что она снова будет недовольна тем, как Наташа ведет хозяйство, тем, что она много работает и проводит большую часть своего времени с чужими детьми, что снова будет нервно спрашивать, чем она кормит Женю, и почему он так исхудал.
Смыслова попрощалась с Лизой и села в такси, чтобы вернуться домой, в этот момент зазвонил ее телефон, и на экране загорелось имя Жени. Она с трепетом поднесла телефон к уху и услышала, как в трубке раздался теплый родной голос:
— Наташа, я полечу в Лермонтово. Вова должен быть там. Сейчас я уже на вокзале, в Москву поеду на поезде.
— Ты меня не хочешь слушать, — огорченно произнесла Наташа.
Страхов, отпустив свой гнев, стал понимать истинный смысл Наташиных слов и объяснил спокойно, надеясь на её мудрость:
— Наташа, ты не можешь бросить Лену, а я не могу бросить Вову.
— Я понимаю, — ласкового проговорила Наташа и заботливо поинтересовалась, — А как твое дело о пожаре?
— Скорее всего Вова как-то с ним связан, — резко ответил Страхов, и в его голосе появилась холодность и раздраженность.
— Почему ты мне раньше не сказал? — в недоумении спросила Наташа.
— Был занят выяснением наших отношений, — нервно посмеялся Страхов и добавил, — Ты хочешь сказать, что от него одни неприятности?
Наташа добродушно улыбнулась и ответила:
— Я очень хочу так сказать, но не буду. Он твой друг, а ты взрослый мужчина, который сам принимает решения. Если ты так решил, значит, так и поступай.
Страхов немного помолчал и с болью и благодарностью в голосе произнес:
— Прости, что усомнился в твоей верности. Все так смешалось в последнее время.
— За что ты так ему предан? — с трепетом спросила Наташа.
— Он всегда был рядом, когда мне это нужно было. Он поддерживал меня и верил тогда, когда никто не верил. Он уговорил меня подать документы в другой вуз, когда я провалил вступительные в школу милиции. Он учил со мной билеты, не спал ночами, чтобы помочь написать диплом. Пришел на защиту экзамена в палату адвокатов. Он не дал мне напиться и подраться, когда меня бросила любовь всей моей жизни, как я тогда думал, — Страхов запнулся, почувствовав жжение в горле от подступивших слез, и продолжил сдавленным голосом, — Он, может быть, дурак, но он мне как брат.
— Все будет хорошо, — нежно проговорила Наташа, — Напиши, как прилетишь.
— Напишу, — пообещал Страхов и положил трубку.
Наташа облегченно выдохнула и стала собираться на встречу с сестрой, которую они назначили еще несколько недель назад. Осмотрев себя в зеркале и удовлетворившись своею красотой, (как это свойственно девочкам и женщинам она хотя и сознавала себя хорошенькою, но не всегда такою себя чувствовала, поэтому в тот день, когда чувствовала, она старалась крепко запомнить это своё ощущение, чтобы легче было переживать минуты недовольства собой), вышла за двери.
Наташа, хотя и сидела в другом конце зала, далеко от входа, сразу узнала сестру, когда та вошла в ресторан. Высокий рост, узкие кисти, худые пальцы, длинные шея, руки и ноги выдавали в ней танцовщицу. Это был редкий день, когда Яна могла распустить свои тонкие чёрные вьющиеся волосы, а не убирать их в высокую шишку. Она мельком посмотрела в зеркало и пригладила маленькие непослушные завитки, спустившиеся на высокий лоб, затем ловким движением тонкой руки поправила струящуюся ткань белой шифоновой блузки и взбила пышные рукава. Её воздушный силуэт в длинной летящей юбке привлекал внимание окружающих. Она была заметна даже в самой густой толпе людей.
