– Даже не знаю, – наконец сказала она, и я невольно задумался, какие варианты она рассматривала. В постели я присоединился к ней слишком уж смело, но, как ни странно, этот поступок казался мне естественным. Восприняла ли она его так же, как я? Или сочла дерзостью? Побудил ли он ее, как меня, представлять нечто большее? Может, об этом она и задумалась так надолго?
– Когда будешь знать, скажи мне.
Ничего предлагать я не стану. Предоставлю это право ей.
Проще сказать, чем сделать. Пока она молчала, я вдруг заметил, что приникаю к ней, провожу щекой от ее уха до подбородка, вдыхаю ее запах и тепло. К обжигающему пламени я уже настолько привык, что с легкостью замечал не только его. О запахе Беллы я всегда думал со страхом и вожделением. Но оказалось, что его красота глубока и многослойна, чего прежде я не мог оценить.
– А я думала, у тебя притупилась чувствительность, – пробормотала она.
Для объяснений я прибег к сравнению, которым уже пользовался:
– Если я не пью, это еще не значит, что я не способен оценить букет вина. Ты отчетливо пахнешь цветами, кажется, лавандой… или фрезией. – Я усмехнулся. – Очень аппетитно.
Она громко сглотнула, потом с напускной беспечностью произнесла:
– Ага, и день прожит зря, если никто ни разу не сказал мне, какой у меня съедобный запах.
Я снова усмехнулся, потом вздохнул. Об этих особенностях моей реакции на нее я буду сожалеть всегда, но теперь они не так тяготили меня, как прежде. Подумаешь, единственный шип, такой несущественный по сравнению с прелестью розы.
– Я решила, чего хочу, – объявила она.
Я застыл в напряженном ожидании.
– Хочу узнать о тебе еще что-нибудь.
Ну, не самый интересный для меня вариант, но она получит то, чего желает.
– Спрашивай о чем угодно.
– Зачем ты это делаешь? – выдохнула она тише, чем прежде. – Никак не пойму, как ты можешь всеми силами подавлять…
Как хорошо, что она завела такой разговор. Это важно. В попытке дать наилучшее объяснение из возможных я несколько раз запнулся.
– Вопрос в самую точку, и ты не первая задаешь его. Другие – большинство подобных мне, кого вполне устраивает наш удел, – тоже нередко задумываются о том, зачем мы так живем. Но видишь ли, даже если нам… выпали такие карты, это еще не значит, что нам нельзя быть выше своей участи, выйти за рамки судьбы, о которой никто из нас не просил. Пытаться сохранить то сугубо человеческое, что еще можно.
Все ли ясно? Поняла ли она, что я имел в виду?
Она ничего не сказала и лежала не шевелясь.
– Спишь? – шепнул я еле слышно, чтобы не разбудить ее, если она и впрямь уснула.
– Нет, – сразу же откликнулась она. Но ничего не добавила.
Как же досадно и вместе с тем уморительно было сознавать, что, изменившись чуть ли не до неузнаваемости, все тем не менее осталось по-прежнему. Как всегда, безмолвие ее мыслей сводило меня с ума.
– Это все, что тебя интересует? – уточнил я.
– Вообще-то нет.
Ее лица я не видел, но знал, что она улыбается.
– Что еще ты хочешь узнать?
– Почему ты умеешь читать мысли и почему только ты один? – спросила она. – А Элис – видеть будущее? Почему так происходит?
Жаль, что исчерпывающего ответа у меня не было. Я пожал плечами и признался:
– На самом деле мы не знаем. У Карлайла есть предположение… он считает, что все мы приносим с собой в следующую жизнь самые выраженные качества, которыми мы обладали, будучи людьми, и в итоге они усиливаются – как наш разум и наши чувства. Он полагает, что я и раньше отличался необычной чувствительностью к мыслям окружающих. А Элис пользовалась неким смутным чувством предвидения, где бы она ни жила.
– А что же принес в следующую жизнь сам Карлайл и остальные?
На этот раз ответить было легко – я уже не раз обдумывал тот же вопрос.
– Карлайл – сострадание. Эсме – способность любить пылко и беззаветно. Эмметт – силу, а Розали… – ну, Розали принесла красоту. Но если вспомнить о нашем недавнем разговоре, упоминание о ней выглядело бестактным. Если ревность Беллы хотя бы на толику так же мучительна, как моя, лучше, чтобы у нее не было причин испытывать это чувство, – упорство. Или, пожалуй, ослиное упрямство. – Что, безусловно, тоже чистая правда. Я тихонько засмеялся, представляя, какой человеческой девушкой она была. – С Джаспером дело обстоит особенно интересно. Он и в первой жизни был весьма харизматичной личностью, способной влиять на окружающих так, чтобы добиться своего. А теперь он может манипулировать эмоциями всех, кто находится вокруг, успокоить полный зал рассерженных людей, к примеру, или наоборот, взбудоражить апатичную толпу. Это коварный и редкий дар.
Она снова притихла. И неудивительно: здесь было о чем подумать.
– Так с чего же все началось? – наконец спросила она. – Я вот о чем: Карлайл создал тебя, его самого тоже кто-то создал, и так далее.
И еще один ответ, основанный лишь на предположениях.
