Словно из зеркала на майора смотрел он сам. Лицо незнакомца было лицом Безродова. Казалось, тело отделилось от майора и теперь жило отдельной жизнью. Все самое презренное, что было в Безродове, теперь глядело на него как бы снаружи. Серый человек вновь посмотрел в темное зеркало, единственного свидетеля расправы над беззащитным человеком, не понимая, как могла случиться дьявольская метаморфоза. Увы, фарш не провернуть не обратно.
– Это какая-то ошибка! Я – это ты! – успел прокричать он перед тем, как новый удар обрушился на уже раздробленную ногу.
И когда через какое-то время нож перерезал горло Безродова, палач, уже неотличимый от жертвы, разглядел единственный способ разорвать замкнутый круг мучений в скорейшей смерти обоих.
Одновременно с тем разворачивался финал другой трагедии. В подвале искала последнего живого сына домработница, а он – наивный и малоумный – в свою очередь искал тайник старшего брата. И даже зная, где находится схрон, нашел не сразу – тот был спрятан за несколькими слоями кирпича и завалами стройматериалов в части строения, еще не тронутой реставрацией. Тайник представлял собой небольшую пещерку, в которую еще следовало как-то пролезть. А пролезть было совсем непросто. По крайней мере, взрослый человек точно бы не смог. Но мальчишке удалось. Внутри Замам обнаружил скудный набор из околорелигиозных брошюр, нескольких заточек, финского ножа, двух фонариков, пистолетного патрона, а еще маленькой деревянной коробочки. Ее он и открыл. Внутри, надежно обложенная ватой, лежала старая граната, вроде тех, что использовали в конце двадцатого века. Ребенок осторожно взял боеприпас в руку и вылез наружу.
В подвале воняло сыростью, местами капала вода, а каждый шаг отдавался гулким эхом. Убитая горем Ильназ несколько часов бродила по темному особняку, а теперь исследовала подвальные помещения. Чем дольше она ходила по дому, тем явственнее чувствовала, что он словно обладает собственной волей. Волей грозной, сумрачной, дионисийской, иррациональной. Дом будто смотрит, взирает на своих гостей, причем не столько на их внешность, сколько внутрь, заглядывая вглубь больных душ. Конечно, Ильназ не углублялась в размышления о сущности здания, а скорее чувствовала все это интуитивно.
А еще она чувствовала, что сын где-то рядом. Иногда матери казалось, будто слышно его прерывистое дыхание. Ильназ была уверена, что ребенок прячется поблизости и долго наворачивала круги около одного и того же места. В итоге Замам сам окликнул мать.
– Я боюсь, мама, – произнес мальчик, медленно выходя из неприметного темного угла.
Но что-то с ребенком было не так. Личико его было заплакано, одежда порвана, сам он – чумаз и весь в пыли. И что-то держал в руке.
– Что у тебя в руке, Замам?
– Это граната, мама. Не моя. Ильшата.
Сердце Ильназ ушло в пятки. Такого ей не снилось в самом жутком кошмаре.
– Отдай, отдай сынок, – и она сделала робкий шаг навстречу ребенку.
Ильназ медленно приблизилась, осторожно взяла руку сына и потихоньку разжала, медленно сняв палец со скобы. Заплаканный ребенок отпустил гранату и всхлипнул.
– Молодец. Молодец, милый мой, – выговорила Ильназ тоже сквозь слезы.
– Но мама…
– Что, сынок?
– Я уже выдернул чеку.
Взрыв оторвал Ильназ руки и нашпиговал ее грудь и живот целой уймой острых осколков. От Замама и вовсе осталась лишь кровавая каша. Так, неистовый нрав старшего сына погубил в итоге всю семью. Целую семью со своими надеждами, мечтами, традициями. Что послужило скрытой причиной поступков Ильшата так и останется тайной. Кто-то может сослаться на личную волю подростка, кто-то укажет на жестокую идеологию и гормональный взрыв, кто-то и вовсе будет рассуждать об исторической логике. Найдутся и те, кто обвинят злой и негостеприимный особняк, восстановленный Бородиным. Так или иначе, разрозненные фрагменты сложились в мозаику, разобрать которую уже не представляется возможным.
А громоподобный звук был слышен в каждой комнате особняка и чем дальше от эпицентра взрыва, тем – вопреки всем законам физики – сильнее. Стены дрожали, штукатурка сыпалась с потолка, со стен падали картины и гобелены. В одной из зал лишь неизвестно откуда взявшийся здесь портрет Талейрана смог удержаться на стене. Кусая ногти, то рыдая, то матерясь, в ужасе и отчаянии вскочила с дивана и бросилась наворачивать круги по гостиной Галина Андреевна Чайкина. Из-за слез текла тушь и покраснел нос. Помада на губах размазалась, взлохмаченные волосы развевались при каждом резком движении.
– Господи, что же это происходит такое? Чем же я это заслужила? За что мне это все? – чиновница металась по комнате как загнанный зверь в тайной надежде, что кто-то невидимый и всемогущий услышит ее стенания и посочувствует. – Тем, что всем помогала? Что о сиротах и старушках пеклась? Что ночи бессонные о немощных думала?
