Солнце в силках полностью

– Как стало понятно, что это не простая застужа, мать обратилась к ойууну. Он выгнал нас из юрты, до утра велел не показываться. Солнце взошло – а от него никаких вестей. Мать посерела, все шептала что-то бессвязное. Я не выдержала, заглянула в дом. Да только ойууна и след простыл. Ни в юрте, ни в улусе. Никто его больше не видел… А Алтаана все так же, разве что метаться перестала. Затихла.

Странно. Что это за таинственная хворь? И куда исчез Табата? Ну не болезнь же Алтааны его унесла? Понял, что не сможет вылечить (ойууны не всесильны, бывает и такое), и сбежал? На Табату не похоже.

– Чего ты хочешь от меня, Туярыма?

– Едем с нами, в улус. Спаси сестру, Тураах! – лицо Туярымы наконец дрогнуло. Губы задрожали, но она быстро овладела собой. И снова холодная маска на красивом лице.

Слово сказано. Нужно держать ответ.

Цепляясь за ускользающую возможность отказать, Тураах ответила:

– Сегодня выдвигаться в обратный путь вам уже поздно, отдохните у меня. Ответ я дам утром.

Дверь хлопнула, подталкивая в спину. Судорожно глотая воздух, Тураах сделала несколько шагов вперед и остановилась.

Ну и что, что это Алтаана! Дружба, подарок – дела минувшие. А уж до Табаты мне дела и вовсе нет.

Как же мои люди? На кого их оставить? А скоро пора большой охоты. Потом – зима, долгая, темная.

Не хочу возвращаться. Зачем? Снова нахлынет, стремясь сбить с ног, волна презрения. Подозрительность. И глаза, белесые глаза мертвецов, что до сих пор преследуют в ночных кошмарах. Не выдержу. Не хочу.

Удаганка судорожно перебирала в уме всевозможные поводы для отказа, в глубине души зная: она не может не откликнуться. Не имеет права. Утром они отправятся в путь. Втроем.

Мерный ход вороной кобылы баюкает тлеющую боль. Тураах удивленно прислушивается к себе: оказывается, за пять зим затерянный среди лесов улус прочно вошел в ее жизнь. Так, значит? Пустила корни.

Прощание принесло больше боли, чем она ожидала: рана кровоточила воспоминаниями.

Кытах смотрит на нее, прищурившись: сытый лис, отведавший украденные сливки. Впрочем, он всегда смотрит с хитрецой.

– Тревожные вести, дархан Кытах. Мне нужно вернуться в родной улус.

– Надолго ли? – он не спрашивает о причинах, и это хорошо. Вряд ли у Тураах хватит сил на объяснения.

– Не знаю.

Он задумчиво оглаживает седеющие усы. Тураах ждет, что тот вспылит, начнет отговаривать, заставит остаться. Нет, не в его натуре. Хитростью, лестью, намеком на угрозу – не силой. Однако и этого Кытах ей не дарит.

– Езжай, коли дело не терпит… За охотничий алгыс не переживай. Богача Байаная мы, будет нужда, и сами уважим. Не впервой. А вот к Ысыаху возвращайся, какой праздник солнца без удаганки?

Тураах кивает не то с облегчением, не то с досадой. Разворачивается, чтобы уйти. Ее догоняет как бы невзначай брошенная фраза:

– Благодарю, что предупредила. Только всех ли?

Тураах застывает: Айхал! Она даже не подумала поговорить с Айхалом!

Мысль об улыбчивом Айхале отдается особенно острой болью. Но это – сейчас, позже станет легче. Должно стать.

Кытаху она обещала вернуться. Тураах надеялась, что до Айхала эта весть дойдет нескоро. Пусть думает, что потерял ее навсегда. Утешительницы быстро найдутся. Айхал не замечал: местные красавицы не раз заглядывались на него. Пришло их время.