Выродок, полукровка, сучий потрох… Как его только не величал Кудустай, да ведь смог же он то, что могучему Кудустаю оказалось не по силам. Или не по мозгам? Выходит, не столь важно, чей ты сын и какого рода твоя мать. Не в этом, видать, дело. За что же все эти издевки да тычки?
И что будет, когда вернется Кудустай?
А хорошо бы, коли отблагодарил бы его хозяин! Заслужить бы хорошей похлебки, наваристой, с мясом! А вдруг расщедрится Кудустай так, что даже орон в юрте для Суодолбы выделит? Не все же в хлеву спать… Даже у псов конура есть. Ведь сохранил невесту Кудустая слуга, не дал похитить Алтаану!
Какие у нее удивительные, янтарного цвета глаза! Печальные. Ни разу не видел Суодолбы, чтобы она улыбалась, чтобы глаза искрились. Только страх или тоска.
А когда она смеется (ведь смеялась же, наверное, Алтаана там, в Среднем мире), наверняка пляшут в ее глазах задорные огоньки. Не жестокие, как у Чолбооды. Беззлобные, ласковые.
Увидеть бы хоть раз.
Суодолбы нащупал на столе подсохшую лепешку, сунул ее в рот и обвел юрту блуждающим взглядом.
Шамкая беззубым ртом, задыхаясь, вперила в него свои белесые глаза старуха Джэсинкэй, сидевшая на лавке у двери. Вряд ли старуха видела Суодолбы, она давно уже приноровилась обходиться лишь слухом да осязанием. И чего она шамкает, словно слова все позабыла?
В глубине женской половины бешено сверкала глазами Чолбоода. Сестра Кудустая, вырвавшись на свободу, затихла, забилась куда-то в угол, но сейчас… Ноздри ее раздувались, перекошенные губы мелко подрагивали, как у рычащего волка. Того гляди бросится!
Громко хрустя лепешкой, Суодолбы недоуменно переводил взгляд со старухи на Чолбооду. Чего они так взбеленились-то?
И тут Чолбооду прорвало:
– Ты что о себе возомнил, сучий выблядок? Расселся здесь, еще и лапами своими лепешку ухватил, жует! Кто тебя в дом пустил?
В грудь Суодолбы ударилась брошенная Чолбоодой невесть откуда взявшаяся кость. Сестра Кудустая вскочила:
– Брат узнает, за этот стол больше не сядет! Да никто из нас не сядет! Вон отсюда, вон!
Суодолбы растерянно моргнул и только сейчас понял, что он самовольно зашел в юрту, а это было строжайше запрещено (его в хотон-то пускали только по велению Кудустая), да еще и сел за стол. А черствая лепешка, схваченная им в задумчивости… Ему ведь даже корки хлеба здесь не перепадало!
Чолбоода тем временем обошла камелек, переходя на мужскую половину, и схватила кнут.
Ну нет! Ударить себя он не позволит! Суодолбы подался вперед, намотал на руку со свистом рассекший воздух конец кнута.
– Да ты… Да я… Я, я поймал этого Кутурука! Никто не смог, а я изловил! Если бы не я, остался бы Кудустай с носом! Утекла бы невестушка его драгоценная!
– О, а ты обрадовался, – шипела Чолбоода, и слова ее сочились ядом. – Думаешь, брат оценит? Пустит тебя в дом, в семью? Да где ж это видано, чтобы беспородный сучонок был к лайке подпущен? Таких вообще топить надо, сразу же!
Суодолбы зарычал, с дурной силой дернул кнут на себя и вправо. Чолбоода отлетела в сторону. Полуабаас снова наткнулся на внимательный взгляд вороны. Смотрит, смотрит.
Схватив клетку, Суодолбы широкими шагами вышел в хотон и направился через него на улицу, но передумал: развернулся, сорвал тяжелый засов с двери темницы и, пригнувшись, зашел внутрь.
Его встретил колючий взгляд, мазнул, остановился на вороне, заточенной в клетке, и снова вернулся к тускнеющему клубочку света, что пленница держала в горсти.
Суодолбы потоптался на месте, сам не зная, зачем пришел. Злость выместить? Это на девке-то?
На всякий случай опустив внутренний засов, Суодолбы сел прямо на землю у двери.
– Зачем ты пришла за ней? Алтаане и здесь прекрасно жилось бы.
– Так же прекрасно, как и тебе? – голос у нее хрипел от долгого молчания.
– Смотрела, значит? Глазами вороны?
– Я удаганка, вот и вижу.
– Удаганка? Так почему же ты до сих пор не ушла, усыпила бы нас или еще что наколдовала…
– Ушла бы, всю юрту бы разнесла напоследок, да слишком много сил потратила в дороге. Только на возвращение бы хватило.
Суодолбы помолчал, глядя на свет, что был душой Алтааны.
– Раньше она ярче сияла…
– Она умирает, теряет связь с телом. Еще немного, и мне уже некого будет спасать. Не знаю, что станет с кут тогда… Быть может, она останется здесь, женой Кудустая, да только это будет лишь бледная тень веселой Алтааны.
– А если, – Суодолбы сам не верил, что говорит это, но слова вертелись на кончике языка, срывались с него неуверенными птенчиками и тут же расправляли крылья и взмывали ввысь, – а если я тебя отпущу, ты успеешь? Успеешь ее спасти?
– А ты отпустишь? – она не поднимала глаз, боялась увидеть в лице полуабааса усмешку.
Суодолбы опустил голову тоже. Огромные, сильные руки. Такие везде в цене? Вдруг в Среднем мире их цена будет выше издевок, тычков да бадьи помоев, что Чолбоода называет угощением для выблядка.
И может быть, тогда он все же увидит радостный блеск в янтарных глазах?
– Я отпущу тебя, удаганка, из этого треклятого места, – твердо сказал Суодолбы, – если возьмешь меня с собой.
– Возьму… с собой?
