Уже поднявшийся полуабаас хмыкнул, глядя на нее:
– Может, я тебя понесу?
– Сама справлюсь! – признавать свою слабость и тем более позволить снова себя тащить – нет уж! Главное – собраться, а боль… боль она перетерпит. – Серобокая?
Сверху рухнуло:
– Вижу озер-ро на юго-западе! Недалеко! Спускайтесь по склону! Тропа ниже будет!
Тураах шла на одном упрямстве, воля ее натянулась до звона. Дважды за долгий путь по Нижнему миру удаганка поддалась слабости, дважды готова была опустить руки. Если бы не Серобокая и не полуабаас… Третьего раза судьба может не простить!
Главное – не останавливаться. Остановишься – больше не двинешься с места. Шагайте, ноги, шагайте.
Время от времени Тураах почти проваливалась в пустоту. Лес вокруг подергивался тьмой, перед глазами плыло, она оступалась.
За спиной сопел Суодолбы. Молчал. Но именно его рука иногда поддерживала теряющую равновесие удаганку. Или не было этого?
Вынырнешь ненадолго, прояснится в глазах, а потом снова наползают тени, клубится тьма, стирая краски.
Вот там, за деревьями, соткался из тени олень. Ветвятся рога, слюдой блестят глаза.
За пазухой налилась теплом, забилась кут Алтааны.
– Смотрите, олень! – шепнула Тураах, прикрывая ладонью пульсирующую под одеждой кут.
– Олень? Да нет там никого! – Суодолбы придержал удаганку за локоть, вгляделся в просвет между деревьями, куда она указывала.
Моргнула Тураах – и правда, никого.
Шагайте, ноги, дальше.
Мелькают, кружатся хороводом стволы деревьев. Пестрит в глазах золотом да бронзой. Однообразие усыпляет.
По правую руку земля запузырилась камнями, вздыбилась сопкой. Между редеющими деревьями показался лысый склон холма. А на полпути к вершине, раскинув руки, лежал человек. Тураах бездумно скользнула взглядом по торчащей из груди охотника стреле и бурой от крови одежде. Исчез охотник. Снова замелькали стволы.
– Поворачиваем! – очнувшись, выкрикнула Тураах. Тьма, заволакивающая взор, отпрянула.
– Что? – Суодолбы чуть не налетел на нее.
– Там человек!
– Человек? – ворчал полуабаас недоверчиво. – Сначала олень, теперь вот человек, ты не бредишь ли?
Но Тураах, словно сил в ней прибавилось, уверенно зашагала назад. Почесав грудь, Суодолбы двинулся следом.
Выбравшись на каменистый склон, полуабаас с удивлением отметил: не привиделся. Удаганка уже склонялась над окровавленным парнем.
– Да это же сын Сэмэтэя! Еще дышит…
Вытащив стрелу из раны, она отрезала от своей рубахи широкий лоскут и принялась перетягивать грудь охотника. Иногда она странно замирала, словно пережидая головокружение, но выглядела немного живее.
Суодолбы не особо понимал в ранах, потому принялся кружить по склону, разглядывая землю да прислушиваясь к отрывистому граю вороны. Чего каркает? Советы дает, что ли?
Усмехнувшись собственной шутке, Суодолбы заметил выше по склону отметины на земле, сел на корточки, задумался, что-то прикидывая.
– Странно, – крикнул он удаганке. – Я не вижу следов стрелявшего, только отпечатки оленьих копыт.
Оленьих… Ведь Тураах что-то говорила об олене… Но удаганка словно не слышала.
– Суодолбы, возьми его! Я не унесу…
Просьба полоснула хлыстом. Что он, вырвался от Кудустая, чтобы выполнять приказы девчонки? Вскинувшись, полуабаас обернулся, но один вид Тураах отбил у него охоту спорить.
Нести она собралась, дуреха… Сама еле на ногах держится! Всего-то перевязала раненого, а лоб весь усыпан каплями пота. И голос ведь не приказной, просящий.
Сверкнув глазами из-под черных волос, Суодолбы взвалил на спину охотника.
И они снова зашагали сквозь тайгу.
Инструменты удовлетворенно поблескивали у наковальни, словно подмигивая кузнецу. Тимир был уверен, что иччи его молота, резцов-кирдиэх и других инструментов пели, пока рождались их совместным трудом многочисленные пластинки, кольца и подвески.
Раскладывая кузнечную утварь и заготовки по местам, кузнец нет-нет да поглядывал на россыпь серебряных изделий.
Каждое звено, каждая пластина дышали, жили, и жизнь в них вдохнул Тимир. Вырастил из металла густые кроны деревьев и тонкие стебли, увенчанные нежными чашечками цветов. Выпустил в небо расправивших крылья стерхов. Выткал, переплетая, замысловатый орнамент.
Украшения еще предстояло собрать, придать им собственный характер и голос. Тимир жаждал услышать их нежные переливы, откликающиеся радостным смехом на каждую былинку вокруг. Только так могли звучать украшения, что будут под стать Алтаане.
Призрачный звон украшений откликается на смех, что раз за разом звучит в ушах Тимира. Ее смех сродни журчанию весеннего ручья, бегущего со склона сопки. Сродни звонким трелям птиц на рассвете. Он же звучит в радостном имени Алтаана.
Воспоминание, мучительное и сладкое, гнало Тимира из кузни. Он вышел во двор, вгляделся в линию тайги. Тураах не было уже третий день. Кузнец знал: время на исходе.
