Тимир, сердце Алтааны занято. Ее глаза – кипящий янтарь надежды. Именно они встречают Тураах каждый раз, когда она возвращается из леса. Раз за разом удаганка отрицательно качает головой и все сильнее отчаивается, а вот Алтаана не прекращает верить: нужно чуть больше времени, Табата ведь шаман, его не так просто найти.
Нет, Тураах не может сказать. Это не ее тайна. Да и Тимир не из тех, кто быстро сдается.
Из задумчивости Тураах выводит заливистый смех сестры. Каталыына крутится, рассматривая себя в мутное мамино зеркало. Красуется, поворачивая голову то так, то эдак. Откинет косы назад. Упрет руку в бок. Поза гордая, а сама нет-нет да косит глазом в отражение: хороша ли?
Невестушка растет. У матери проблем не будет, жених сыщется разом.
Такой и должна быть девочка: помогать по дому, шить, танцевать да наряжаться. Не то что Тураах в детстве – чумазый сорванец с порванной одеждой да ободранными коленями.
Будто почувствовав направление, которое приняли мысли дочери, подошла Нарыяна. Остановилась за плечом Тураах, наблюдая за младшей дочерью, и ласково, но в то же время осторожно заговорила:
– Я видела Алтаану. Исхудала, бедняжка, а все равно красавица. Да, видела Алтаану. Не одну, с Тимиром.
Тураах вздрогнула, в груди забилась тревожно птица. Только ли от жалости к Тимиру? А мать продолжала:
– Красивая пара. Может, сладится у них что. Хоть и болезная Алтаана оказалась. Я вот подумала: так и у тебя, Тураах, может… Ну и что, что ты удаганка? По дому хозяйничать да детей рожать же это не мешает. Ты присмотрись к парням-то к нашим, ты теперь чужой стороны-племени, ничего не будет помехой. Или у тебя там, в дальнем улусе, есть кто по сердцу?
Грудь стянуло железным обручем так, что не вздохнуть. Тем более – слова не вымолвить:
– Мама, не надо, – шепнула Тураах и поспешно вышла из юрты.
Она стояла на окраине деревни, обернувшись к подступающей стене леса. Ласковые лучи солнца путались в ее медных косах. Любуется на позолоченные макушки берез и осин? Нет, слишком напряженно вглядывается…
– Алтаана…
Она обернулась.
– Тимир? Здравствуй…
– Я… у меня для тебя подарок…
Тимир аккуратно размотал сверток с украшениями. Расправил струящиеся звенья цепочек. Руки дрожали, словно перетруженные самым тяжелым молотом кузни – наследством мастера Чорруна. Шагнул к Алтаане. Близко-близко: каждую золотистую ресничку, каждую веснушку разглядеть можно. Дотронуться бы…
Сильные руки Тимира обняли ее, и тонкую талию стянул наборный пояс. Звеня, упали вдоль стана плети илин кэбисэр и кэлин кэбисэр, нагрудные и наспинные украшения.
Отодвинув тяжелые косы, Тимир снял простые серьги Алтааны, заменил на белых стерхов, парящих над облаками, и взял в руки последнее украшение. Бережно обхватила лоб Алтааны, примяв медь волос, бастынга[39], засияло кружево цепочек, спускаясь к худеньким плечам.
Шершавые пальцы кузнеца едва коснулись бледной кожи скул. Алтаана опустила глаза, ее жег стыд. Тимир еще не сказал ни слова, но разве может не понять девушка признание в любви, пусть даже молчаливое.
Алтаана чуть отступила, сняла бастынгу, чтобы разглядеть украшение. На ободе выгравированы весенние первоцветы и вязь из молодой травы. Пропустила меж пальцев резные звенья цепочек: легкое, изящное кружево – не металл. Работы тоньше она не видела никогда.
Столь богатый дар – ей. И речь не только о прекрасных украшениях. Как печально, как страшно, но нужно быть честной – резать по живому. Тимир не заслужил жестокости, но он достоин правды.
Алтаана взглянула в глаза Тимира. Какое удивительное сочетание: сталь и нежность. Прости…
– Я не могу принять твой подарок, Тимир… Он прекрасен. В венчиках цветов можно разглядеть даже капли росы, словно они живые! И все же я не могу, – она протянула ему бастынгу. Тимир понял: вздрогнул, одеревеневшие пальцы его неловко сомкнулись на обруче. – Это означало бы подарить тебе ложную надежду, но… мое сердце давно мне не принадлежит.
Алтаана шагнула было назад, отворачиваясь. Сильные пальцы Тимира обхватили ее запястье, удержали.
– Спасибо… за честность, – глухой голос, равнодушный, а в глазах только сталь. Нежность показать можно, боль – никогда. – Что до подарка… Он весь дышит тобой, и больше никому его не носить.
Алтаана кивает, сдерживая слезы. Если это все, что она может сделать для Тимира, то пусть так. Поддавшись порыву, Алтаана шагает к кузнецу, почти прижимаясь к его груди, легонько касается его щеки губами и бросается прочь.
Выпустить, выплакать, выкричать чужую боль, ощущаемую острее оттого, что именно она ей причина.
Нет ничего хуже, чем ждать неведомо чего. Бездействовать. Особенно когда ты знаешь, что нужно делать. Умеешь это делать. Мастерски.
Как тут усидеть на месте?
Охотник должен иметь выдержку. Но одно дело – таиться в схроне, чтобы не спугнуть дичь. Знать, что ожидание окупится. Другое – сидеть сложа руки.
