Отпихнув охотников от удаганки, юкагирка принялась ощупывать ее, что-то бубня себе под нос на своем наречии. Она уже успела скинуть тряпье, в которое куталась на морозе, оставшись в засаленном кафтане такого же грязного цвета. Грудное солнце[43], единственное украшение на ее одежде, было настолько старое, что под серым налетом не угадывался блеск серебра. Седые, давно не мытые волосы свисали колтунами, закрывая водянистые глаза.
Бэргэн оглядел ее одинокое жилище. Две лавки вдоль стен, жарко натопленный очаг да котелок над ним. В котелке булькало такое же серое, как сама старуха, варево. «Грибы!» – понял охотник и сморщился: в его народе такое не ели.
– Очнется! – проворчала старуха, отходя от Тураах. – Здесь останетесь сколько надо, охотнички. Тень моего старика русоволосая женщина на одну больше чем шесть зим назад съела[44], так что крайняя лавка пуста. Похлебкой накормлю, а вот собаку вашу сами ищите чем кормить. У меня запас небольшой, а еще долгую ночь[45] коротать.
– И на том спасибо, бабушка, – благодарно отозвался млеющий от жары Бэргэн.
Старуха кивнула и, не обращая больше внимания на гостей, уселась к огню, зашептала что-то себе под нос.
Веки Тураах чуть заметно дрогнули, но охотники, тихо переговаривающиеся между собой, этого не заметили. Зато старуха заметила. Опомнилась, зашевелилась, перекатываясь с бока на бок.
– Что ж это вы, охотнички, расселись? Хорошо на чужих харчах живется-то? – забубнила, обращаясь к Бэргэну. – Руки сильные да умелые, ноги крепкие, луки тугие. Гонку со стужей, с волками снежными, выдержали, отоспались, отъелись, теперь подсобите-ка старухе, давно у меня лабаз к землице на одну ногу кренится, да и пустоват, однако. Мужской руки-то в хозяйстве не хватает.
– Что ж ты молчала, бабушка, – удивленно отозвался Бэргэн. Три дня старуха словно и не замечала охотников, только куталась в тряпье, подбрасывая то и дело полешки в очаг, да варила раз в день похлебку, щедро сдабривая ее грибами. Охотники морщились, но ели. А тут вдруг помощь ей потребовалась.
– Хорошему мужчине бабья указка и не нужна, глаз сам непорядок подмечает, – усмехнулась старуха.
– Сделаем, бабушка, – отозвался Сэргэх, поспешно натягивая на ноги торбасы. – И правда, засиделись мы.
Бэргэн усмехнулся, глядя на обрадованного друга. Ему и самому надоело уже пухнуть без дела, да в чужом доме же распоряжаться не станешь.
– Так-то лучше, охотнички. Поработаете на славу, а я, глядишь, откопаю в своих запасах что посытнее грибов, – запричитала старуха, выпроваживая охотников. – Да не осторожничайте: улеглась поземка.
Едва за ними закрылась дверь, старая юкагирка перекатилась к лавке, склонилась над Тураах и хитро прищурилась:
– Очнулась-таки, воронье племя. Вижу, что очнулась. Теперь говорить будем.
– Давно это было, не хватит ладоней[46] всех юкагиров, чтобы счесть, сколько зим прошло с тех пор, – старуха пожевала губами. – Коротка память на юге, у твоего народа, раз забыли то, чего забывать бы не стоило. Жил на свете шаман. Сильный, три мира, соединенных могучей рекой, исходил, всех абаасов разогнал. Долго они в его владения потом носа не казали. Сильный, но гордый. Там, где гордость пускает корни глубоко в душу, нет места мудрости. Одного боялся глупый шаман – смерти. Так боялся и так гордился своей силой, что решил нарушить извечный порядок жизни – обмануть смерть.
Тураах поежилась: даже в жарко натопленном чуме пробрал ее озноб от одной мысли о том, чем обернулась такая затея.
– Не знаю, сам ли нашел способ, подсказал ли кто. Да только стали в улусе погибать юноши, страшной смертью, мучительной, выгорать дотла. Сначала изредка, потом чаще и чаще. А шаман все жил, хоть и срок жизни человека давно истек. Он жил, а душа его, подпитанная чужими жизнями, чернела от гнили. А потом… Нашелся некто – говорят, отец одного из погибших юношей, кто раскрыл тайну шамана. Нашел древо его жизни, искореженное, сочащееся ядом ненависти, поднял народ свой против злодея. Заколотили люди шамана в арангас и сожгли заживо вместе с деревом. Да только не был уже шаман человеком – и жизнь от него отказалась, и смерть не приняла. Слышали люди, как скребется и воет Неведомый в своей могиле. Собрались тогда белые шаманы со всей округи и заговорили могилу. Так и остался он, Умун, Неведомый, заточенным в арангасе. Крепко держала его сила ойуунов, не живого и не мертвого, в деревянном коробе. Но всему конец рано или поздно приходит. В свой черед умерли ойууны, стали их ученики собираться у арангаса на обугленном дереве, повторяя защитные речи. Потом и их взяла смерть. Поблекла память о тех страшных событиях. Прогнил деревянный короб могилы, разметал ветер слова древних алгысов, ослабли цепи. Выбрался Умун из своей могилы-тюрьмы и снова стал искать себе жертву-юношу, чтобы возродиться. Нашел ли, а? Как думаешь, удаганка?
Водянистые глаза старухи смотрели внимательно, словно знала юкагирка ответ. Знала, но хотела услышать из уст Тураах: поняла ли? догадалась ли?
