Пальцы так и тянутся к тетиве, поблескивающей медью. Тураах перебирает ее пальцами, гладит. По ладоням разливается тепло.
Лук лежит на коленях, маленький и словно затихший. Вовсе не похожий на грозное оружие, ранившее Умуна.
Или это потому, что не сияет на древке острие стрелы?
Бэргэн удивлялся своему поступку: где это видано – бросить оружие, метнуть тому, кто даже поймать не в силах… Еще и забыть про зажатую в кулаке стрелу. И себя обезоружил, и Тураах защиты никакой. Без стрелы лук – гнутая палка.
Однако стрела была. Чем больше Тураах размышляла об этом, тем сильнее крепла уверенность: не силой удаганки эта стрела была соткана, а тем, что крылось в рыжей тетиве.
Любовью Алтааны.
Молчаливо высились над удаганкой едва освещенные стены урасы Табаты. Даже прогоревшие в камельке угли не трещали. Тураах вслушивалась в тишину, размышляла.
Три ночи прошло с тех пор, как они вернулись в озерный улус. Три ночи и три дня пряталась она в урасе, боясь принять решение.
Они ждут. Дважды наведывался к стоящему на отшибе жилищу Тимир, нерешительно топтался во дворе.
Алтаана приходила каждое утро, а потом еще в сумерки. Стояла на морозе, кутаясь в теплую доху.
Даже Суодолбы появлялся однажды, неведомо зачем.
Конечно, Бэргэн им рассказал все, что видел и о чем догадывался, но решать все равно ей, Тураах.
И это решение пугает.
Приговором звучат в ушах слова старой юкагирки: «Поглотит Умун его силу, тогда держись, не будет больше живого там, где появится Неведомый! Убить надо, обоих».
Спорит с жестокой правдой юкагирки сердце Тураах, вторя другим словам старухи: «Любовь – великая сила». Едва уловимым гудением соглашается с ней теплая тетива под пальцами.
Любовь… Тураах знает: Алтаана себя не пощадит ради Табаты. Знает, но не может просить ее об этой жертве. Не угадаешь, сработает ли? Если нет, ляжет на совесть удаганки гибель и друга, и его возлюбленной… А может, и гибель всего живого в округе.
А что делать с собственным сердцем? Неспроста же приближение Тимира оно угадывает, заходясь в груди взволнованной птицей, задолго до того, как ухо уловит скрип снега под его ногами?
Тураах закрывает глаза. Долго эта мука тянуться не может. Нужно решаться.
– Я пойду с тобой. Бэргэн сказал, что лук сработал. Тот самый, в котором мой волос. Значит, я могу помочь!
Алтаана говорит взахлеб, выплескивая все то, что успела обдумать в дни бесконечного ожидания. Рыжие локоны отросли почти до плеч, она то и дело отбрасывает падающие на глаза пряди.
Тураах слушает ее с облегчением и стыдом: хотя бы это решение брать на себя не пришлось, Алтаана сама все решила.
Ее любовь – последняя надежда для Табаты. Стоит ли говорить Алтаане, что если ее присутствие не поможет, то Тураах придется убить Табату?
Пожалуй, не стоит. Этот груз лучше нести одной удаганке.
– Тураах? – в груди сладостно екает, когда Тимир произносит ее имя.
Она оборачивается, оставляя за спиной ледяную гладь озера и тонущие в сумраке белые вершины гор. Это место хранит воспоминание о случайном поцелуе. Как странно, что и сейчас он находит ее здесь.
– Послушай. Тогда… – Тураах ловит стальной взгляд кузнеца, и все то, что готово было сорваться с языка, разлетается на части. Слова ускользают, теряют смысл. Тураах сбивается, шепчет: – Я… Мы…
– Не надо, – обрывает ее Тимир. – Если ты сейчас не готова… Да и я… А, пошло оно все к абаасам!
Тимир подступает ближе и совершенно неожиданно выдает, глядя в черные глаза:
– Я иду с вами, Тураах!
– Что? Зачем?! – она отстраняется.
– Зачем? Я не знаю, к чему все это приведет! Не знаю, что это за существо: абаас ли, Табата ли, увр из древних легенд… Но я не хочу, чтобы ты стояла одна перед Неведомым! Ты уже сталкивалась с ним и спаслась чудом. Я уже отпускал тебя, а потом терзался неведением абаас знает сколько! И потому… я иду с тобой, что бы ты об этом ни думала! Останови меня, если можешь!
