Вспомнила Тураах кромешный мрак и запах гнили, не пустивший ее к Табате, желтые, хищные глаза во тьме. Но ведь слышала она тихий голос ойууна! Значит, жива еще душа его.
– А что, если нашел Умун такого? Нашел, да орешек не по зубам оказался. Не сожрал еще Неведомый Табату?!
– Думаешь, по силам юноше тягаться с Неведомым? Сразу не раскусил, да только надолго ли? Вернется Умун к жизни, возрастет его сила, потом поздно будет. Убить надо, обоих.
– Не могу я, бабушка, убить, зная, что жив еще Табата! – крикнула Тураах, смаргивая слезы. – Он ведь не просто юноша, он ойуун. Выдержит, только помочь нужно.
– Глупая! Ну и что, что ойуун? Еще хуже это! Поглотит Умун его силу, тогда держись: не будет больше живого там, где появится Неведомый!
– Я найду способ!
Старуха так и впилась в удаганку глазами:
– Али жених твой, удаганка?
– Жених? – Тураах опешила, даже злость слетела с нее. – Нет, шаманьи тропы с любовью несовместимы.
– Совсем бестолочь молодая. Я вот тоже некогда по трем мирам ходила. Истаяли с годами силы, только память и осталась. Старик мой… Всю жизнь меня дожидался, хозяйство вел. А я всегда возвращалась, в какие бы дебри ни зашла, все равно возвращалась… Как не вернуться, когда ждет он, любимый, дома? Пережила я его, не уберегла от русоволосой поедательницы теней… Знать, начертано нам так. Мне свой век доживать в одиночестве, а ему снова ждать, когда за ним последую…
Старуха заулыбалась, вспомнив былое, замолчала. Потрескивал огонь в очаге, убаюкивая.
– Жаль, что не жених он тебе, – встрепенулась старая юкагирка. – Любовь – великая сила. Глядишь, и правда спасла бы своего ойууна…
Скрипнула дверь, впуская морозный воздух.
– Поправили, бабушка, твою беду. И плетень немного, – осекся Бэргэн на полуслове, завидев сидящую напротив старухи удаганку. Бросился к Тураах, обнял. – Очнулась! Живая!
– Живая, живая, что ей, вороньему племени, сделается! Дом-то зачем выстужать, – заворчала старуха, поднимаясь да торопливо перекатываясь к распахнутым дверям.
Выпустив улыбнувшуюся Тураах из объятий, Бэргэн радостно объявил:
– Сейчас еще Сэргэх подойдет. С дичью. Вот уж пир закатим!
Старуха покачала головой, глядя на торопливо снимавшего околевшую одежду Бэргэна, да шепнула удаганке:
– Подумай о моих словах, девочка. Не спасешь своего ойууна.
Тураах задумчиво кивнула. Тимир, при воспоминании о котором все еще екало сердце. Алтаана, обрезавшая свои волосы ради спасения Табаты.
Ей и правда было о чем подумать.
