«Я обещал не вмешиваться».
Вот Тураах отражает удары многочисленных щупалец. Едва успевает, но ведь успевает же! Вот окутывает себя ветром, превращаясь в ураган, и отправляется прямо во мрак.
Я обещал не вмешиваться.
Тимир смотрит, как Тураах ползет по снегу, оставляя за собой тонкий кровавый след из рассеченной руки. Порез неглубокий, и все же сердце Тимира плавится от ужаса. Хочется крикнуть: «Уходи!» – он только плотнее сжимает губы, наблюдая, как Тураах подбирается к зверю, как готовится ударить, вскидывается всем телом, направляя бычах в грудь оленя, и медленно падает под его копыта. Тимир даже замечает ее вымученную улыбку: достала.
«Я обещал тебе не вмешиваться, но… Я лгун, Тураах. Бессовестный лгун».
Тимир срывается с места.
Время замедляется.
Тимир делает шаг. Вздыбленный олень открывает пасть, ревет от боли протяжно, звук тянется, как вязкая смола.
Еще один. Мышцы взрываются болью, работая на пределе возможностей. Глаза зверя вспыхивают пронзительно-желтым. Из шкуры вырываются ростки тьмы, свиваясь в огромный жгут.
С неба черно-серой молнией падает ворона. Хлопает крыльями, бьет клювом, стараясь добраться до глаз. Зверь ревет, мотает рогами, неведомо как оказавшимися на волчьей голове. Стремительный удар тьмы достает кружащую Серобокую внезапно, проходит прямо сквозь маленькое тело птицы и отбрасывает истерзанную ворону в сторону.
Тимир успевает сделать еще пару огромных шагов. Две стрелы со свистом рассекают воздух, но вонзаются в снег, не достигнув цели.
И еще. Черный хлыст тьмы щелкает, взвивается в красном закатном небе и жалом нависает над бессильной Тураах.
Очередная стрела проносится так близко, что щеку Тимира обдает ветром.
Хлыст устремляется вниз.
«Я успею!»
Тимир прыгает. Земля ударяет в колени, он проскальзывает вперед, разворачивается всем телом и выбрасывает руку вперед и вверх. Сильные пальцы сжимаются на кипящей тьме. Кожу обдает нестерпимым жаром. Плоть плавится, но Тимир наматывает на руку мрак, не давая ему добраться до Тураах.
Мышцы каменеют, затем обращаются в сталь, и Тимир дергает черный хлыст в сторону. Мрак трещит, рвется, оплывая по руке кузнеца. И тут в спину оленя вонзается стрела. Она входит неглубоко, но зверь дергается и отскакивает в сторону.
Даже сквозь безумную боль, терзающую покрытую черным пламенем руку, Тимир ощущает: зверь меняется. В его морде становится чуточку меньше волчьего, но больше – человеческого. Как это возможно? Неужели… Табата?!
