Со страшным воем ветер раздирает тьму и достает! Захлестывает Неведомого. На миг ослепнув от напряжения, Тураах падает на колени.
Получилось?
Вой ветра стихает, и над берегом проносится странный, скрипящий звук. Звук, от которого кровь стынет в жилах Тураах: это лающе, по-волчьи смеется Умун.
Тураах поднимает голову и натыкается на его холодный взгляд. Невиданное, жуткое существо с телом оленя и волчьей мордой, залитое кровью. Хохочет. Скалится.
Напрасно. Все напрасно.
Тураах силится обернуться, но желтые глаза не пускают ее. Остается только надеяться, что остальные успеют уйти.
Умун надвигается, стягивая разметанные ростки тьмы к своим ногам.
Но тут из-за спины Тураах раздается страшный голос, такой дикий, что удаганка не сразу понимает, что он принадлежит Суодолбы.
– Табата-ойуун! Если твою душу не поглотил Умун, если ты жив еще, как утверждала Алтаана, слушай! – Тураах выдыхает, ощущая, как ослабевает пригвоздивший ее к месту тяжелый взгляд Умуна. – Она шла к тебе сквозь мрак и холод, она верила в твою любовь! А ты позволил тьме растерзать ее!
Дурак, что он делает! Почему не уходит? И все же выходка Суодолбы дарит ей еще одну возможность.
Медленно-медленно Тураах вытягивает бычах, висящий у нее на поясе. Ложится на снег. Ползет из последних сил.
Лишь бы хватило времени.
– Так знай же: она дышит! Алтаана жива! Но тебе она не достанется! Она будет моей!
Еще один рывок. Пожалуйста, еще один рывок.
Удаганка слышит, как трещит под ногами удаляющегося Суодолбы лед. Но все это уже не важно.
Важно другое.
Олень встает на дыбы, копыта мелькают почти над самой ее головой, и Тураах всем телом устремляется вперед, за рукой, сжимающей нож.
Лезвие входит в мягкое оленье брюхо немного ниже намеченной точки, сверху рушится пронзительный вой.
Тураах падает под копыта, не понимая уже, что накрывает ее: боль, кровь или мрак.
Он прячется в свое отчаяние, укутывается в него, как в доху, но от того, что кроется внутри, терзает и ласкает одновременно, светится двумя каплями янтаря, не укрыться.
Над его коконом бушует тьма, ну и что? Сейчас, когда он вспомнил: Алтаана погибла, он своими руками толкнул ее в лапы абааса, – есть ли смысл бороться со злом, разделившим с ним шкуру оленя? Пусть пьет его силы, пока не иссякнут. Пусть переваривает его душу, пока не останется от Табаты-ойууна ничего. Вряд ли Умун подавится его болью и отчаяньем.
Только бы янтарные глаза остались с ним до конца.
Иногда сквозь рев бушующего мрака Табате слышится звенящий голос Алтааны. Он ловит его мелодичный перезвон: воспоминания живут в нем, раз есть глаза, почему бы не быть голосу?
И все же странно: голос доносится снаружи, а не здесь, внутри.
Табата вслушивается в гудящий мрак, как слушают треск самого злого мороза из теплой юрты. И вдруг вместо мелодичного голоса Алтааны тьму разбивает другой, грому подобный рык, почти выплевывая его имя:
Все это Табата знает и так. Да, он виноват. Страшно виноват. Но обвинения, брошенные кем-то неведомым, чужим, причиняют боль.
Кто ты, чужак, знающий, что я сделал и чего не сделал?
Что тебе до меня и до Алтааны?
Жива? Слово бьет под дых, вышибая воздух. Что это, злая насмешка? Очередная уловка Умуна? И все же рев чужака воскрешает в душе Табаты надежду.
Ойуун бросается сквозь мрак на голос: убедиться, увидеть своими глазами.
Свет ударяет в привыкшие к непроглядной тьме глаза, ослепляет. Но Табата замечает гороподобную фигуру кричавшего. Абаас! А в длинных, бугрящихся мышцами руках абааса – Алтаана. Лицо бледное, почти бескровное. Глаза закрыты. Ветер треплет непривычно короткие медные волосы, позволяя лучам заходящего солнца путаться в них.
Мир выворачивается наизнанку, делая возможным совершенно невозможное. Нет, делая невозможное действительностью.
Абаас разворачивается и несется по льду, уносит Алтаану прочь. Снова. Как тогда.
Нет, Табата не может вновь ее потерять!
В нем вскипают сила и гнев, поднимаются могучей волной, заставляя встать на дыбы оленя, в чьем теле заключена его душа.
Вдруг грудь пронзает что-то холодное и острое. Вспарывает шкуру и мышцы, стремится добраться до сердца.
Табата кричит, и тут же на него обрушивается второй удар, но уже изнутри. Не готов Умун так просто отпустить того, кого почти поработил.
