Список взятых городов казался бесконечным, постоянно протягивавшимся на юг, все ближе придвигающимся к Лондону. Устрашенному населению в пути ланкастерской армии виделось, что половина Англии исчезает в огне. Каждый слышал и делился историями о зверствах, сожженных городках, разграбленных церквях, изнасилованных женщинах и убитых мужчинах. Их детали преувеличивались и приукрашались каждым новым рассказчиком до тех пор, пока лондонцы не убедились, что столкнулись лицом к лицу с участью, превосходящей по ужасу ту, что грозила Риму со стороны гуннов.
Лондон не ожидал от Уорвика поражения. У него здесь всегда существовала свита из сторонников, в свои тридцать два он уже был прославленным воином, другом иностранных государей, человеком, окруженным роскошью, которой мог позавидовать даже король. Город вздохнул с облегчением, когда Уорвик проследовал на север, уведя с собой девятитысячную армию и марионеточного короля, Генри Ланкастера.
Спустя четыре дня йоркские беженцы вернулись в Лондон с искаженным рассказом о сражении, случившемся при Сент-Олбансе, несчастном городке, уже наблюдавшим йорско-ланкастерское столкновение каких-то пять лет назад. Казалось, Уорвик, захваченный врасплох, пал жертвой неожиданного ночного похода и флангового приступа, предпринятых армией Маргариты.
Вопреки всем предположениям сам Уорвик смог уйти, хотя его нынешнее местонахождение оставалось неизвестным, что послужило причиной разных догадок. Его брат, Джон Невилл, однако, попал в плен и стал свидетелем кровавого злодеяния в замке Сандл, где немногие получили возможность пережить битву.
Гарри Ланкастер был выздоровевшей марионеткой, сейчас примостившейся под деревом недалеко от поля боя. Ходили леденящие душу истории о йоркских рыцарях, оставшихся охранять государя после его обещания прощения. Они оказались под арестом Маргариты и затем обезглавлены на глазах ее семилетнего сына. Никто не мог с уверенностью поручиться, правдой это было или вымыслом, но настроение горожан располагало к широкому принятию этого эпизода на веру.
С поражением Уорвика, только Эдвард, граф Марч, сейчас получивший титул герцога Йорка, мог свободно бросить итоговый вызов Ланкастеру. Считалось, что он находился в Уэльсе. В середине февраля Лондона достигли отчеты о битве, произошедшей на западе, между ланкастерцем Джаспером Тюдором, сводным братом короля Гарри, и юным герцогом Йоркским. Отчеты звучали обрывочно, но, по-видимому, победа принадлежала Эдварду. Больше ничего не было известно, а остальное заслонила сокрушающая новость о битве в Масленичный Вторник при Сент-Олбансе.
Захваченный ужасом город ожидал прибытия Маргариты Анжуйской, и Сесиль не осмелилась более откладывать. Она разбудила Ричарда и Джорджа, проводила их на пристань, а сейчас плакала в отчаянии, не подступавшим так близко с январского дня, когда племянник, граф Уорвик, принес вести о сражении у замка Сандл, сражении, забравшем у Сесиль супруга, сына, брата и племянника.
В первые оглушающие дни, герцогиня обратилась к Уорвику за поддержкой, как к единственному взрослому родственнику-мужчине, попытавшись изгладить из памяти мнение, уже давно составленное ею о своем прославленном племяннике. Он напоминал ей увиденные хитро-устроенные шкатулки из черного эбенового дерева, продающиеся на ярмарках. Блестящие и цепляющие взгляд шкатулки, расписанные прелестными золотыми и алыми узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказывались плотно запечатаны и никогда не намеревались открыться.
Какой-бы большой не являлась ее нужда, долго обманывать себя было нельзя. Племянник источал все сверкающее великолепие звездного неба и столько же сердечности и пыла. Ничего по-настоящему удивительного не произошло в день, когда она стояла в большом зале Гербера, его лондонского поместья, и слышала, как племянник диктовал послание в Ватикан. Послание воздавало хвалу услугам папского легата, перешедшего на сторону йоркистского дела, и упоминало уничтожение некоторых из родственников Уорвика в замке Сандл десять дней назад. Сесиль не могла отвести от него глаз. '... уничтожение некоторых из моих родственников'. Его отца, брата, дяди и кузена! Она попросила принести плащ, позабыла о перчатках и вернулась в замок Байнард, не взирая на метель.
По иронии судьбы, в этот же день она получила вести об Эдварде. Вечером, в сгущающихся сумерках, предвещавших еще больше снега, пришли письма. Доставленные специальным посыльным из Глостера от Эдварда. До этого Сесиль позволяла себе бальзам слез лишь в уединении собственных покоев, ночью. Но стоило прочесть письмо от старшего сына, как она перестала себя подавлять и заплакала, не сдерживаясь, в то время, как взволнованная жена Уорвика порхала вокруг нее, подобно изувеченной, но еще не способной сложить крылья бабочке.
