Письмо Эдварда оказалось первым проблеском света во тьме, обступившей Сесиль, с появлением вестей об убийствах в замке Сандл. Это было чудесное письмо, совсем не такое, которое она ожидала получить от юноши его лет. И Сесиль, почти полностью лишенная чувствительности, представила себя совершающей наиболее несвойственный ей поступок. Она свернет письмо в маленький прямоугольник, вложит его в корсаж платья, сохраняя на грядущие дни в оболочке из тонкого шелка на своей груди. Она противопоставит его знакомому холоду цепочки от распятия.
Сесиль была тронута, но не удивлена, обнаружив, что Эдвард подумал написать также и детям. Эдмунд отличался большей ответственностью по отношению к мальчикам, но именно Эдвард всегда находил минутку для маленьких братьев и сестер. В этом ей упрекнуть сына было невозможно. Сесиль знала глубину и степень его верности семье. Сейчас, после произошедшего в замке Сандл, у матери оставался лишь Эдвард. Юноша, которому и девятнадцати не исполнилось, взявший на себя ношу, которую мало взрослых мужчин взвалили бы на плечи.
Герцогиня опасалась, тем не менее, не только за Эдварда. Сесиль теряла голову от ужаса за младших сыновей. Когда-то она пребывала в безмятежной уверенности, что никто не причинит вреда ребенку. Эта уверенность исчезла вместе с утешительным знанием ограничений, диктуемых приличиями. Сесиль разочаровалась в том, что было, до событий в замке Сандл, постулатом абсолютной веры, в том, что некоторых поступков люди никогда не совершат. Например, убийство ошеломленного и беззащитного семнадцатилетнего мальчика. Расчленение тел мужчин, с честью сложивших головы на поле битвы. Сегодня она видела природу противника, знала, что не может полагаться ни на статус, ни на невинность, которые могли бы защитить ее детей. Сесиль боялась за них так, как никогда в своей жизни до этого.
Она тревожилась не только по поводу физической безопасности, но, также, и за душевное благополучие. Герцогиню преследовали по ночам видения пораженных глаз ее детей. Даже ее неугомонный Джордж казался онемевшим. Что до младшего, Ричард был вне поля досягаемости, он отступил в тишину, не имевшую отношения к детству. В отчаянии, Сесиль поймала себя на желании, чтобы Ричард мучился от тех же пугающих кошмаров, которые начали рвать в клочья сон Джорджа.
Несколько раз в неделю она оказывалась сидящей на краю кровати Джорджа, прижимая влажную ткань к его намокшим от пота вискам и слушая запинающийся голос, рассказывающий об окровавленном снеге, обезглавленных телах и ужасах, стоящих за гранью вообразимого. Быть может, если бы Ричард тоже мучился от подобных кошмаров, она смогла бы подарить ему утешение и покой, которыми окутывала Джорджа. Но Ричард хранил каждое свое видение, не делал замечаний насчет ужасов, терзавших брата, не жаловался на проблемы со сном, жестоко разверзающимся перед ним ночь за ночью. Он молча смотрел на нее, садящуюся на кровать и гладящую спутавшиеся светлые волосы Джорджа, смотрел непроницаемыми серо-голубыми глазами, которым никогда не удастся вырвать из сердца матери глаза Эдмунда.
День за днем она наблюдала сына, уходившего все дальше от окружающего мира, и не знала, как ему помочь. Сесиль было известно исключительно то, что мучительные ужасы, вполне возможно, жили в детском мозгу, знала, что Ричард - ребенок с богатым, на редкость, воображением. Она горько сожалела, что не проводила больше времени с младшим сыном, когда он был еще достаточно маленьким, и не завоевала его доверия, горько сожалела, что, казалось, он не мог разделить со своей матерью личное горе. Если бы только Ричард оказался также открыт, как Джордж! Тот всегда приходил к ней, готовый признаться, что-то рассказать, редко, довериться. Странно, как отличались сыновья Сесиль в этом отношении. Ричард страдал молча, Эдвард казался вовсе не мучающимся, Джордж делился большим, чем она на деле могла вынести, и Эдмунд...
При этом Сесиль споткнулась, бросилась к алтарю в своей спальне, упала на колени, пытаясь отсрочить боль с помощью обращения к Богу. Она провела часы в молитвах о муже и сыне в те оцепенелые январские дни. Это было единственным, что Сесиль могла сделать. Но, в первый раз в жизни герцогини, ее мольбы принесли мало пользы.
Не то, чтобы она не сталкивалась со смертью. Сесиль выносила двенадцать детей, видела пятерых из них мертвыми, завернутыми в детские пеленки, стояла с сухими глазами, переживая свое горе, в то время, как крохотные гробы опускались в землю под разбросанные рядом могильные плиты. На плитах были выбиты лишь даты их скудных жизненных промежутков и имена, перебираемые ею каждый день, как четки: Генри, Уильям, Джон, Томас, Урсула.
