Не прошлое горе, тем не менее, подготовило Сесиль к потере, произошедшей в замке Сандл. Ничто для нее не могло снова стать прежним, не с того момента, как герцогиня стояла на лестничной площадке замка Байнард, всматриваясь в племенника и зная, даже прежде, чем он заговорил, что младший родственник принес смерть в ее семью. Сесиль старалась обрести утешение в ненависти, потом в молитве, но, в конце концов, признала, - ее несчастье - неизлечимо. Ему суждено остаться открытой, зияющей раной, с которой герцогиня сойдет в могилу. Когда Сесиль пересмотрела свои взаимоотношения с этой проблемой, то обнаружила, что снова способна принять на свои плечи ношу ежедневных забот, оцепенелые обязанности материнства. Но герцогиня навсегда утратила способность сочувствовать слабости других, более не становилась терпеливой по отношению к тем, кто сломался под гнетом обстоятельств.
Если по ночам она позволяла себе горькими часами до рассвета скорбеть по мужу, по своему убитому сыну, то дни отдавались жизни, детям, чьи заботы должны были оказаться в приоритете. С получением письма от старшего сына, Сесиль увидела первую искру надежды. Сейчас Эдвард находился вне досягаемости для Ланкастеров. Он был молод, слишком молод. В отличие от своего супруга, Сесиль никогда не обманывалась необузданностью Эдварда, не позволяла себе недооценивать его способности. Мать знала, ее сын обладал проницательным, взыскательным умом, гранитной волей, беспечной верой в собственное предназначение. Она никогда полностью не оценила подобных его качеств по достоинству, но признавала их силу. Поведение Эдварда после событий в замке Сандл внушали Сесиль только гордость, - горячую, бурную, - материнскую.
Он продолжал собирать войска под свои знамена, с хладнокровием, которому позавидовал бы самый опытный боевой полководец, и уже пронеслась молва об одержании Эдвардом своей первой победы. Самым воодушевляющим для Сесиль из всего являлось то, что сын каким-то образом собрал деньги для выкупа Роба Апсала, молодого рыцаря, находившегося с Эдмундом на Уэйкфилдском мосту. Она не могла подавить смятение, что не подумала сделать это лично, рассматривала свою неспособность как непростительное нарушение долга, упущение, мало смягчаемое рассудком за счет значительности перенесенной потери. Но Эдвард не был так нерадив, как его мать, он признал свое обязательство перед тем, кто верно служил семье Йорков, служил Эдмунду. Сесиль видела больше, чем благородство в поступке сына, для нее это было ответственным и достойным проявлением взрослого человека. Именно поэтому мать так отчаянно нуждалась в нем в нынешней ситуации.
Для нее самым значительным шагом, предпринятым Эдвардом в память об убийствах в замке Сандл, стало написание писем младшим братьям и сестре. Сесиль увидела в них Божий дар, единственную надежду, подаренную встревоженным детям тогда, когда ее собственные усилия казались безвозвратно потраченными, не достигнув цели. Она поняла, осознала, - лишь мужчина мог встать между ними и невыразимыми ужасами, отныне связанными для маленьких Йорков с именем Ланкастеров. Эдвард, казалось, инстинктивно знал, что нужно услышать младшим.
Каждый из детей отозвался характерным для себя способом на письма, обращенные к их личному горю, к их собственным страхам. Джордж прочел свое послание вслух всем желающим его услышать и тем, кто подобного желания не выражал, гордо объяснив это тем, что это первое письмо, полученное им в жизни, отправленное его братом, графом Марчем, ныне герцогом Йоркским. Маргарет пришла в спальню Сесиль вечером, - поделиться избранными отрывками с матерью. Слезы неостановимо сползали по лицу дочери в процессе воспроизведения послания ясным недрогнувшим голосом. Но что Эдвард написал Ричарду, Сесиль так никогда и не узнала.
