В первые недели их брака Анна стеснялась во время занятий любовью. Она до сих пор считала, что легче проявлять страсть в мягкой близости, окутанной темнотой, в тихом и окруженном занавесями уединении супружеского ложа. Сейчас стояла середина дня, комната ярко освещалась летним солнцем, и в большом зале уже стояли раздвижные столы с извлеченными из буфетов натертыми блюдами и подносами. Но Ричард отсутствовал целый месяц, что являлось их первым расставанием после свадьбы, а последние стадии беременности по необходимости ограничивали близость.
'Повтори, как сильно ты по мне скучал', - промурлыкала Анна и рассмеялась, когда он ответил: 'Лучше я тебе покажу'.
Ричард снова поцеловал ее шею, и Анна запрокинула голову назад, позволяя его губам свободнее двигаться и скользнув руками вверх по груди мужа, наслаждаясь прикосновением к теплой влажной коже, ароматом пижмы, внезапной хрипотой голоса, когда он произнес ее имя.
'Почему бы тебе', - тихо предложила Анна, 'не поторопиться и начать мыться?'
Он играл с влажными волосами, упавшими на ее грудь, стягивая мокрый шелк еще дальше, чтобы охватить ласками таким образом открывающийся изгиб.
'У меня есть мысль получше. Не желаешь ли ко мне присоединиться?'
Ричард увидел, как глаза Анны расширяются. Она вспыхнула, приобретя одновременно неуверенный и заинтригованный вид. Он рассмеялся, почувствовав прилив чувств от ее смущения и от производимых действий, и потянулся к спине Анны, развязать шнуровку на платье.
'А здесь', - произнес Ричард, 'позволь мне тебе помочь'.
'Мне казалось', - ответила Анна, 'ты обычно не просишь позволения!'
Лондон, ноябрь 1474 года
Уже несколько часов над рекой поднимался ветер, и, вскоре после полудня, небо стало темнеть. Ливень барабанил по оконным рамам резкими взрывами стакатто, совершенно непохожими на убаюкивающий ритм падающего дождя. Ледяная крупа, несомненно, как Адамов грех, подумал Уилл Гастингс и улыбнулся. Мало тихих радостей доставляли такое наслаждение, как возлежание в постели в томной дымке догорающего заката после занятий любовью, прислушиваясь к бесплодной ярости ветра и дождя, ударяющихся о камень и деревянные балки под черепицей.
'Уилл! Взгляни, любимый!'
В воздух над кадкой для мытья поднялся один пузырь из прозрачной мыльной пены, затем другой и еще один. Сквозь наполовину прикрытые глаза он наблюдал, как они подлетают к потолку, отражая свет настенных факелов, будто каждый превращался в крошечное свечное пламя, заточенное внутри воздушного шара.
'Ты такое дитя, милая. Это приспособление для выдувания пузырей - игрушка, предназначаемая мной для сыновей. Я едва ли думал о тебе, приобретая его на Смитфилдской ярмарке!'
'Хорошо, Уилл, в прошлом августе мы еще не были знакомы, едва ли ты мог приобрести еще одно такое также и мне', - разумно уточнила девушка, и он усмехнулся. Она разделяла обыкновенное для женщин пристрастие к драгоценностям и дорогим ароматам, но была первой возлюбленной, способной получать удовольствие от пустяков.
Девушка выглядела завораживающе растрепанной: волосы медового оттенка не поддавались заколкам из слоновой кости, выбиваясь влажными вьющимися прядями на затылок, спускаясь пологими отчаянными жгутами на глаза, щекоча нос. Уилл нетерпеливо наблюдал за ее движениями, это была самая непосредственная из всех известных ему женщин, контраст отсутствия у нее тщеславия с неоспоримостью физической привлекательности еще больше удивлял его.
Не то, чтобы она поражала красотой, о соперничестве с девкой Вудвилл не могло быть и речи. Его подруга не надеялась и на сравнение с Елизаветой, Уилл честно признавал это. Но, несмотря на объективные данные, что-то притягивающее мужчин в ней находилось. Смех. Впадины. Пробуждающий тягу к поцелуям рот. Упругая грудь, сияющая сейчас мягкостью и влагой.
Глядя на покачивание и медленное растирание ею стройной ноги, перекинутой через кромку кадушки, он улыбнулся, зная об умышленном вызове, но, тем не менее, ощущая жажду снова пробудиться. Может статься, в том и заключалась истинная тайна манкости девушки, настоящая причина, почему Уилл неожиданно обнаружил себя одурманенным в возрасте сорока трех лет этой девочкой-женщиной двадцати-двух лет, округлой маленькой женушкой лондонского купца, сумевшей заставить его почувствовать, что двадцать разделяющих их лет ничего не значат, сумевшей вынудить его дважды за час привлекать ее в свои жаркие объятия с пылкостью, долгие годы ему неизвестной и почти позабытой настойчивостью.
'Где твоя жена?' - уже спрашивала она. В другой женщине Уилл принял бы такое за преступное намерение, у нее, он был уверен, вопрос значил не больше простого любопытства.
'В Эшби -де-ла-Зух, в Лестере'. Не в силах сопротивляться страсти к уточнению, он прибавил: 'Как и этот дом, Эшби дарован мне Его Милостью Королем'.
