'Я слышал, как говорили, что французский король не будет в этот день заключать никакой сделки, ибо верит в неудачу любого решения, вынесенного двадцать восьмого числа каждого месяца, к тому же на эту дату выпадает Годовщина Памяти Невинных Младенцах'.
Дополнение Уилла вызвала вспышку интереса Джорджа, поднявшего взгляд и усмехнувшегося. 'В Англии тоже достаточно много людей придерживаются подобного убеждения. Но, как бы то ни было, Нед, ты назначил собственную коронацию именно на данную дату! Искушал судьбу, не так ли?'
'Сказать тебе честно, Джордж, так или иначе, я мало об этом задумывался'. Эдвард взял яблоко из стоящей перед ним вазы, бросив его застигнутому врасплох Ричарду, лишь в последний момент успевшему поймать угощение.
'Сколько людей ты можешь завтра взять с собой, Нед?'
'Восемьсот вооруженных солдат и двенадцать человек личной охраны на мосту, Уилл. Думаю, я возьму тебя, Дикона, Джорджа, Джека, Нортумберленда-'
При упоминании своего имени у Ричарда резко забилось сердце. Он внезапно прервал Эдварда: 'Тебе лучше выбрать вместо меня кого-нибудь другого. Мост в Пикиньи - последнее место, где я намеревался бы завтра находиться'.
Повисла неожиданная тишина.
'В самом деле?' - тихо спросил Эдвард и откинулся на кресле, чтобы рассмотреть младшего брата тяжелым оценивающим взглядом. Некоторую долю ярости, однако, он сохранил внутри себя. Каким же дураком он был, почему не предвидел приближение очевидного? Если бы Эдвард хотя бы на минуту над этим задумался, он мог бы встретиться с Диконом наедине, увериться, что Дикон понял, что от него ожидается. Мог бы он? Четыре года тому назад Эдвард так и поступил, заставив Дикона стать невольным соучастником убийства. Но восемнадцать лет - возраст более послушный, чем двадцать два года, и Дикон сейчас принял все дело с французом слишком близко к сердцу. Нет, похоже, принудить Дикона участвовать в завтрашней церемонии можно только, прибегнув к средству, не меньшему, чем прямое приказание. Но простит ли Дикон когда-нибудь такое приказание? Поставить его перед необходимостью подобным образом, стоит ли цены, которую Эдварду придется за это платить?
Эдвард взглянул в сторону остальных и ясно увидел схожее выражение на лицах Джорджа и Томаса Грея - выжидающее и нетерпеливое. Его губы скривились, - они напоминали кошек у мышиной норы! Подумав, король легко улыбнулся Ричарду, произнеся, словно они обсуждали не более, чем вопрос личного предпочтения: 'Как хочешь, Дикон'. Что-то успокоившееся в демонстрирующем облегчение взгляде, мимолетно, тем не менее, безошибочно проскользнуло по лицу Ричарда
Филипп де Коммин поступил на службу к герцогу Бургундии семнадцатилетним юношей и моментально приобрел благосклонность Карла. К 1467 году являясь герцогским канцлером и советником, имеющим самый сильный кредит доверия, Филипп, по характеру был также чужд Карлу, как лед - огню. Мозг де Коммина отличался предрасположенностью к тонкостям и стратагемам, тогда как его деятельному господину впиталась в кости страсть к войне. Три года тому назад Филипп покинул Бургундию ради французского двора, к тому времени он уже целый год тайно находился на жаловании у Людовика. Подобный поступок сделал бывшего канцлера смертельным врагом Карла, чья неприязнь не проходила без последствий, но де Коммин не испытывал сожалений. Во французском короле он обнаружил человека, также предпочитающего занятия государственными делами мечу, в равной мере, как Карл не понимал, осознающего схожесть дипломатии с шахматами, требующими в игре легкой руки и расчетливого взгляда. Филипп совсем не испытывал сожалений.
Сейчас де Коммин находился с королем наедине. Время было позднее, и по Людовику хорошо прочитывалось напряжение последних недель. В колеблющемся свете его лицо имело сероватый оттенок, полные подвижные губы странно сжимались, над глубоко посаженными глазами тяжело нависали одутловатые веки. Как обычно, одежда монарха поражала граничащей с неряшливостью небрежностью, Филипп бы никогда не поверил в существование столь безразличного к своему внешнему виду и знакам могущества принца. Даже сегодня Людовик носил привычную одежду - гладкое серое платье, широкополый головной убор и заляпанные грязью охотничьи ботинки.
В комнате не было слуг. Филипп лично направился к буфету, чуть не споткнувшись о маленького темного спаниеля, слишком хорошо замаскированного сгущающимися сумерками. Он мельком окинул взглядом оскорбленное животное, но в жизни бы не подумал отбросить его с пути, ибо страсть короля к своим собакам обладала природой одержимости, отчего монаршей живности присвоили статус неприкосновенности. Возвратившись с бокалом вина, де Коммин искушающее спросил: 'Ваша Милость не желает выпить?'
Веки поднялись, обнаружив, что как бы не утомилось тело, рассудок Людовика до сих пор дышал жизнью. Глаза, взглянувшие на Филиппа, были ясными и излучающими мысль.
'Прошло чудесно, не так ли?' - прошептал Людовик, и де Коммин кивнул.
