На этот раз хохот был более различим. Джордж вспыхнул и попытался заговорить. Эдвард прервал его властным жестом.
'В действительности, мне не очень важно, почему вы поступили так, как поступили. Причина этого скорее несущественна'.
'Ваша Милость -'
'Ни одна из связей не является нерушимой, Брат мой, даже кровная связь. Не буду вспоминать о ваших прошлых оскорблениях, о прощенных актах предательства, об изменах, что встречали извинение. Но два месяца тому назад вы посмели совершить насмешку над законами государства, подорвать систему правосудия в угоду вашим личным мстительным мотивам. Давление на присяжных заседателей - преступление, мой господин, и оно карается, даже если преступник - человек высокого рождения'.
В зале повисла неестественная тишина. Шум в ушах Джорджа был следствием пульсации его собственной крови.
'Анкаретт Твинихо погибла, потому что вы решили взять Королевский Суд в свои руки. Затем вы присовокупили к совершенному вами оскорблению набрасывание тени на справедливость приговора Томасу Бардетту и Джону Стейси. Поступив, таким образом, вы поставили под сомнение чистоту монаршего правосудия, подарив двусмысленной репутацией государственные суды и представив дело, словно вы готовы принять на себя полномочия суверена, которые передаются исключительно вместе с короной'.
Эдвард на время замолчал. Обвинение прозвучало в полной тишине. На миг взгляд короля остановился на возмущенном лице Джорджа, затем, решившись, заговорил взвешенно - холодным тоном человека, обладающего абсолютной властью: 'Настал час, мой господин Кларенс, дабы вы узнали, что тоже являетесь подотчетным законам и обязательствам этой земли. Данный шаг не относится к числу, совершаемых мною легко. Мне не забыть, что текущая в моих венах кровь течет, также, и в ваших. Но иной возможности вы не оставили. С этой минуты считайте себя пребывающим под арестом'.
Джордж задохнулся. В течение головокружительной секунды он сомневался как в своих чувствах, так и в рассудке. Нед не мог...он бы не посмел!
'Ты же не серьезно!' - выпалил Кларенс, наблюдая, как брат поднимает руку. Жест был неторопливым, почти обыденным, но, тем не менее, в дверях сразу возникли вооруженные солдаты. Их капитан выступил вперед.
'Мой сеньор?'
'Сопроводите Его Милость Кларенса в Тауэр. Обращайтесь с ним с должным уважением и, как только доберетесь, разместите там, как подобает его званию государственного заключенного'.
Джордж побелел как мел. Он судорожно сглотнул, изумленно воззрившись на брата.
Занятно, что на помощь ему непреднамеренно пришла именно Елизавета. Она рассмеялась, оказавшись в зале единственной способной на такой поступок. При звуке ее смеха Джордж застыл, укрепляясь валом ненависти, затмившим в его рассудке остальную палату. Со всей дерзостью, что мог собрать, Кларенс совершил перед братом глубокий насмешливый поклон, обернувшись затем к капитану гвардейцев и щелкнув пальцами в приказе, отданным совсем не им.
Вопреки себе самому позабавленный наглостью Джорджа, Эдвард позволил им удалиться, незаметно дав знак своим людям проследовать за процессией. В приеме, оказанном Джорджу в преддверии задержания, не заключалось ничего случайного, вплоть до мельчайшей детали он был тщательно продуман. Но, чем больше Эдвард думал о желании публично унизить брата, тем больше шевелилось незаметное ощущение облегчения от лицезрения, как тот способен спасти чувство собственного достоинства. Признавая двойственность своих чувств, король также осознал причину этого: как бы мало он не любил Джорджа, но его действия до сих пор отбрасывали тень на его старшего брата. Братские узы, с ироничным смирением подумал Эдвард, являются приговором на всю жизнь.
Дерзость Джорджа являла себя во всей красе исключительно до входа в Тауэр. Но как только он оказался один в маленькой камере башни Бойя, смелость его подвела. Молодой человек бросился на кровать, и внезапно на его лбу проступил пот, тонкой холодной и липкой струйкой спустился на спину и пропитал рубашку широкими мокрыми пятнами. После показавшегося бесконечным отрезка времени паника начала идти некоторым образом на спад. Джордж напомнил себе, что с ним обращались чрезвычайно почтительно, что лорд Дадли, коннетабль Тауэра, уверил его в удовлетворении всех возникших бы в будущем потребностей. Он даже предусмотрел на этот случай, чтобы к приему пищи прислали бутыль любимой Кларенсом мальвазии.
Джорджа новость ободрила, убедив, - пребывание в Тауэре обещает стать более терпимым, чем казалось в начале. Он вспомнил, что, когда здесь томился в заключении Генри Перси, граф Нортумберленд, ему позволили взять с собой четырех слуг для решения его нужд, включая и повара. Джордж мог почерпнуть в этом некоторое успокоение... пока не вспомнил также, что Нортумберленда в Тауре Эдвард держал целых пять лет.
Замок Виндзор, сентябрь 1477 года
