К тому, что его матушка сделала дальше, Эдвард не имел готовности. Герцогиня была одета в лишенное украшений совершенно простое платье чернильно-синего цвета, столь темным, что казалось почти черным, по мысли ее сына, неуютно смыкавшимся с оттенком траурного облачения, сохранившая тонкость талия обрамлялась узким поясом из переплетенного шелка, с которого свисали четки, кольцо для ключей и миниатюрный кожаный кошель. Именно на него Сесиль сейчас обратила внимание Эдварда, вытянув оттуда свернутый квадрат пожелтевшей бумаги.
'В недели, последовавшие за гибелью ваших отца и брата у замка Сандл, меня поддерживала только вера, - в Господа Всемогущего и в вас, Эдвард. Вы подарили мне возможность гордиться вами... Как вы сохранили голову на плечах, как сплотили вокруг себя людей с уверенностью опытного полководца, как выкупили из плена юного рыцаря, друга Эдмунда, Роба Апсала. Но, прежде всего, как вы позаботились написать послания со словами утешения вашим маленьким братьям и сестре...и мне. Это - то самое письмо, что вы мне тогда отправили'.
Сесиль протянула ему документ, и Эдвард, отступив на шаг, отпрянул.
'В течение семнадцати лет я заботливо хранила его, Эдвард. Сейчас же хочу, чтобы вы прочли это письмо. Прочли, как объясняли существование семейных уз, неподвластных даже смерти. Как писали о своей любви ко мне, к вашим братьям и сестрам. Как приносили торжественную клятву, что не позволите никакому злу коснуться нас, как обещали, что всегда будете рядом, отражая его. Ну же, возьмите бумагу... '
Эдвард поймал себя на взгляде не на протянутое ему письмо, но на держащую его руку. Он мог рассмотреть тонко переплетенные голубые вены, обнаружить вздутия на костяшках пальцев, неуловимую дрожь, поколебавшую некогда невидимую, но стальную волю. Перед ним была не рука, принадлежащая его матери, а прозрачная хрупкая длань постаревшей незнакомки. Король не потянулся в ответ за посланием, он отказался его брать, и, в конце концов, Сесиль положила бумагу на стол.
'Вам не следует делать этого, Эдвард. Не следует проливать кровь родного брата. Ради спасения вашей души - не следует'.
Он до боли стиснул челюсть, продолжая молчать, и герцогиня обратилась к нему с мольбой, которой Эдвард опасался больше всего.
'Ради меня', - произнесла она. 'Если не ради Джорджа, сделайте это ради меня'.
Сесиль быстро к нему приблизилась, и, в течения полных смятения секунд, Эдвард испугался, что матушка встанет перед ним на колени. Однако, герцогиня относилась к числу женщин, добровольно склоняющихся только перед Всевышним, она просто протянула руку, положив ладонь на запястье сына.
'Я когда-нибудь обращалась к вам с просьбой? Обращалась, Эдвард?'
'Нет', - сжато и неохотно ответил он.
'Сейчас я обращаюсь к вам с просьбой - сохранить жизнь моему сыну'.
Сесиль стояла довольно близко к нему, чтобы Эдвард мог видеть ее глаза. Способные прожечь от костей до самой души, сейчас они были наполнены слезами. Потрясение от картины сказывалось почти физически, король не помнил, неужели матушка когда-нибудь плакала?
'Если для вас недостаточно того, что Джордж приходится вам братом, пощадите его жизнь ради меня, Эдвард... Ради меня'.
'Матушка...' Он обнаружил хрипоту и дрожь в своем голосе. 'Матушка, я...Я не могу...'
Сесиль прикрыла глаза, на миг ее пальцы сомкнулись на кисти сына, сжали запястье. Потом она отпустила руку Эдварда и отступила.
Он мог хорошо слышать ее дыхание, участившееся так, словно герцогиня бежала. Его собственное также было затруднено. На глазах у короля повисшие на ресницах Сесиль слезы внезапно закапали, начав стекать по ее лицу и тихо скатываясь на воротник платья. Герцогиня моргнула, но не сделала и попытки стереть их.
Ее пальцы метнулись к поясу, инстинктивно стараясь отыскать утешение в перебирании бусин на четках, когда сын шагнул к ней навстречу, герцогиня тут же подняла голову.
'Я хотела бы встретиться с ним, Эдвард'.
Это не было просьбой или вопросом, король знал - он слышит ультиматум. Он яростно покачал головой, не в силах довериться голосу.
Прошло время. Сесиль молча смотрела на сына, на ее лице застыло выражение ошеломленного недоверия, мучительного для него обвинения, которое, Эдвард знал точно, будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.
Когда герцогиня заговорила, в голосе не осталось и намека на слезы. Он не обещал ни понимания, ни прощения, и ни на кварту не отменял категорического отказа в дальнейшей материнской любви.
'Может, Бог вас и простит за это', - медленно и очень отчетливо произнесла Сесиль, 'но я - никогда'.
