Получив известия об ошеломляющих событиях на мосту Лаудера, Ричард покинул четыре тысячи человек под руководством лорда Стенли, поручив им продолжать осаду Берика. Затем английская армия двинулась на север, сжигая города и деревушки, чем вызывала шотландцев на открытое сражение. Но местные аристократы посчитали благоразумным запереться в Хаддингтоне, а население было слишком лишено сил пленением короля, чтобы перейти к успешному сопротивлению. 31 июля состоялся победоносный въезд Ричарда в Эдинбург. Двумя днями позже шотландские аристократы запросили условия заключения мира, на чем боевые действия и завершились.
Потребовалось не больше одной встречи с восставшими шотландскими лордами, чтобы Ричард пришел к выводу, - план Эдварда по низложению Джеймса и его замене на более гибкого Олбани обречен на крах. Как бы плохо шотландцы не относились к своему королю, его брат непоправимо запятнал себя сотрудничеством с ненавистными англичанами, саксонцами. Даже если оказалось бы возможным заткнуть персоной Олбани глотки враждебному населению, Ричард понял, - немыслимо удержать герцога на таком неустойчивом престоле. Олбани и сам, не долго думая, склонился к подобному заключению и, с несвойственным ему здравым смыслом, выказал готовность восстановить свои владения вместе с возможностью сыграть значительную роль в управлении, создаваемом на текущий момент шотландскими графами.
Получившийся результат удовлетворил Ричарда не до конца. Но к тому времени он добился шотландского ручательства в выплате Эдварду денег, отданных в качестве приданого его дочери, а местное население, по всей видимости, еще не скоро было готово забыть окутанные дымом небеса над Берикширом. Вдобавок, перед ним стояла дополнительная задача, поэтому герцогу пришлось смириться. К 11 августа Ричард снова прибыл в Берик, где приступил к отвоевыванию замка, считавшегося на протяжении двадцати лет самой надежной преградой английским набегам.
Для Эдварда оказалось совсем не легко принять, что у него не осталось сил для ведения собственной армии в бой. Большую часть жизни король с легкостью делал то, чему другие лишь с натяжкой старались соответствовать, - он основательно трудился, играл до появления седьмого пота, поэтому бескрайняя кипучая энергия, которой Эдварда благословили свыше, воспринималась как данность. Но стоило ему подойти к закату третьего десятка, как монарх обнаружил свою волю, подорванной физическими недугами, до последнего момента избегавшими столь плотного знакомства. Появление учащенного дыхания теперь требовало удивительно мало усилий. Постоянно напористый и полный сил игрок в теннис, он больше и больше сталкивался с одышкой и потом после сета и, в конце концов, был вынужден отказаться от спорта в пользу менее напряженных развлечений. Равно завершилась дневная охота на оленя, и, впервые в жизни, Эдвард не смог питаться чем-угодно, все, что приходилось ему по вкусу оказывалось слишком сильно приправлено, эти периодические приступы несварения начали даже вызывать тревогу доктора Хоббиса.
Но он продолжал обманывать себя относительно способности командовать вторжением в Шотландию. Только в Фотерингее Эдвард встал с правдой лицом к лицу - отныне ему придется положиться на Ричарда в свершении того, что самостоятельно сделать уже не удастся.
Хорошо, так тому и быть. Дикон по праву считался чертовски хорошим полководцем, у него присутствовали все возможности, чтобы принудить шотландцев к соглашению. Как только кампания завершится, Эдвард сумеет подумать над сбрасыванием определенной доли веса и возвращением в прежнюю форму. Старого Хоббиса это должно порадовать. И, конечно, данный шаг не станет слишком сложным в осуществлении. Господи, ему же всего лет сорок.
Чтобы оставаться на связи с Ричардом, Эдвард прибегнул к помощи использовавшейся на континенте системы посыльных, установив смены всадников, способных покрыть 335 миль между Бериком и Лондоном. Данная связь настолько успешно справилась с задачей, что, когда замок Берик 24 августа пал перед герцогом Глостером, новость уже на следующий день достигла короля.
Для обрадованного взятием Эдинбурга Эдварда возвращение Берика значило гораздо больше предшествующего триумфа. С наступлением сумерек празднование английской победы отметили зажженными фейерверками, и во всех тостах, произносимых в питейных домах Лондона, Вестминстера и Саутварка, зазвучало имя Ричарда. Это свершение требовалось королю свыше мыслимых границ, ведь на тот момент его иностранная политика пребывала в хаосе.
