На поляне трудились мужчина с косой и рослая женщина с граблями. Это был средний сын Просима со своей женой: бортники делянок не жгли, рожь не сеяли, но корову и несколько коз держали, поэтому выкашивали все лесные полянки и прибрежные луговины. Младшего сына, еще не женатого, и самого старика нигде видно не было. Обойдя краем, чтобы не попадаться на глаза, Лютомер свернул на едва заметную тропку к жилью.
Вскоре лес впереди поредел, показалось займище: изба с пристроенным хлевом, клеть-кладовка, баня за общим тыном из толстых бревен, с медвежьим черепом над воротами.
Во дворе играли дети: мальчик лет пяти и девочка чуть постарше. Вдруг увидев рядом незнакомца, они застыли, открыв рты: никто не заметил, как он появился.
В хлеву что-то стучало. Пройдя мимо детей, Лютомер встал на пороге. Старик Просим возился в углу, прибивая какую-то доску, но тут же выпрямился и обернулся, точно его тронули за плечо.
– А! – только и сказал он, увидев в двери высокую плечистую фигуру. – Волк за мной пришел! Ну, судьба такая. Бери, раз пришел, неси куда надо. Детей не тронь только, они-то не виноваты.
– А ты, стало быть, виноват? – спросил Лютомер. – Выйдем-ка, а то воняет больно.
– Тебе что, коровий дух не по вкусу? – Просим ухмыльнулся. – По зимам-то как еще на него твоя серая братия бежит, вона какой тын взгородили, а и то через него прыгают.
Лютомер почти его не слушал: ему сразу бросилось в глаза, что на старике надета «печальная» рубаха швами наружу, как носят в первые дни после смерти кого-то из близких – чтобы не зацепила Навь, открывшаяся совсем рядом. И его, Лютомера, он принял за вестника Нави.
– Мне не корова нужна. Не белка, не куница, а красная девица. Где сноха твоя вдовая?
– Твои уж искали вчера. У меня ее нет. Вчера приходила да ушла себе к лешему, там ее ищи, тебе оно сподручно.
– Подумай, старик, – спокойно предложил Лютомер. – Тебе труд невелик, а людям польза.
Бортник скривился. Лютомер чувствовал, что имя Галицы вызывает в душе Просима тяжелую черную ненависть – но и он, Лютомер, тоже. Старик не видел разницы между ними, в его глазах их роднила близость к Нави.
Ничего не добавив, Лютомер обернулся и посмотрел на детей. Рослый незнакомец чем-то пугал их: они бросили игру и забились за кучу дров, которые кто-то успел наколоть, но еще не сложил в поленницу. Вдруг мальчик вылетел из-за кучи на четвереньках и разразился задорным щенячьим лаем. Девочка постарше, тоже на четвереньках, выбежала вслед за братом и несколько раз гавкнула – боязливо, но и предостерегающе, дескать, уходи, это наш дом! Лютомер, улыбнувшись, вдруг по-волчьи оскалил зубы и коротко грозно рыкнул – обоих «щенков» как ветром сдуло, только из лопухов за углом бани доносились возня и испуганное поскуливание.
– Видел? – Лютомер перевел взгляд на Просима, замершего с открытым ртом. – Не упрямься, дедушка, а то ведь внуки всю жизнь в собачьей шкурке проходят. Куда девка девалась?
– Говорю же – к лешему! – Просим отмер. Руки у него тряслись, в глазах горели злоба и тоска, но он знал, что с оборотнем, вожаком бойников и княжьим сыном, ему не тягаться. – Знать ее не хочу, проклятую! Сам я виноват, дурень старый! Зачем в род ее взял? Упрямка привел – вот, говорит, отец, это жена моя! И ведь знал, что приворожила, да крепко – если отсушивать, то помрет парень! Выгнать бы их взашей, пусть бы жили, как знали, да нет, пожалел, сын все-таки, старший, опора и подмога! А ведь выгнал бы – хоть бы младшего уберег! Ведь знал! А теперь через нее и без детей, и без внуков останусь!
– Ты, старче, присядь, – Лютомер указал на чурбан для колки дров. – А то сердце лопнет от натуги. С мертвыми разговаривать – возни много, а у меня времени нет. Толком можешь рассказать?
– Толку тебе! Змея подколодная! Идем, покажу тебе толк! – Старик вдруг заторопился и заковылял к воротам, прихватив свою можжевеловую палку. Без опоры он не мог ходить: нога, сломанная несколько лет назад при падении с дерева, срослась неправильно. – Идем! Покажу!
Лютомер пошел за ним. Из-за угла бани выбежал на четвереньках «щенок», держа в зубах ветку; Лютомер мимоходом ее отнял и прижал ему пальцем кончик носа: сидеть!
За воротами старик поковылял по тропинке к лесу. На ходу он что-то бормотал, но Лютомер не разбирал ни слова. В душе старика бушевали ненависть, горькое горе и отчаяние.
Тропинка скоро кончилась, потянулась низкая, заболоченная местность. Под ногами кое-где хлюпала вода, потом земля снова поднималась, моховые кочки сменялись травой и папоротниками. Старик все ковылял, хотя уже очень устал.
А потом Лютомер почуял запах гари.
– Вот! – Старик остановился возле холмика, совсем свежего, обложенного дерном. Серая лесная земля в тех местах, где этот дерн взяли, была еще хорошо видна. На вершине холмика стояли, привалившись друг к другу боками, два горшка, с кашей и сытой. – Вот тут мой Заревко! Вот тут мой голубчик!
И старик заплакал, упав на колени на свежий холмик и склоняясь головой к дерну.
