Владыка не стал долго думать: сжал в твердом кулаке ключ, что Ворон обронил в порыве ярости, взглянул на растерзанное тельце и вынес вердикт. Он прозвучал могучим горном, разнесся вдоль рек, озер, полей, холмов и гор, завибрировал под землей и сотряс всегда непоколебимый тяжелый небосвод:
– За нарушение данного мною запрета, за сокрытие ключа от Ирия, за тайное проникновение на мои земли, за воровство его плодов и вод, за покрывательство нарушителей и за жестокое убийство ключницы ты, Тысячелетний Ворон, будешь выслан прочь из Ирия, забудешь как путь к нему,
Он не мог выбросить из мыслей образ оберега. «Это насмешка! Сама судьба смеется надо мной, – думал Ворон, сидя на полу своей комнаты. – Таких совпадений не бывает. Это или насмешка, или знак свыше». Не рискнув забрать амулет, он возвращается к себе, запирается и засыпает без сил.
Привычные кошмары сменяются видениями его изгнания. Откуда ему знать, что Ворон из Ирия – это он? Разумом – никак. Но душа и тело отзываются на события той страшной ночи так, что сомнений не возникало.
Следующий день не обещает ничего нового: объедки с мусорки и немного чистой воды со дна нескольких выброшенных бутылок. Пейзаж за окном окрашивается в теплые желто-оранжевые цвета, когда в его дверь кто-то барабанит кулаком.
За ней стоит хмурый лысеющий мужик в тонкой майке. Зло зыркнув на соседа, он процеживает:
– Опять орать будешь?
Ворон устало качает головой. Силы и желание на споры у него давно закончились.
– Мне поспать ночь надо. Я утром на завод. А ты смотри мне, ублюдок, – угрожает мужик, помахав перед собой кулаком. – Не то опять ментов вызову. Уедешь в обезьянник. Хотя место тебе в псарне. С таким-то видом и воем по ночам.
Ворон сжимает челюсти так сильно, что зубы скрежещут. Сосед разворачивает и шаркает к себе. Уже закрывая дверь с той стороны, он бормочет себе под нос:
– Клянусь, будь моя воля, пристрелил бы скотину.
Какое-то время Ворон стоит мрачнее тучи в дверном проеме и не сводит тяжелого взгляда с того места, где совсем недавно стоял мужик, назвавший его псом. Он мысленно борется с желанием ворваться к тому в комнату, схватить его за шиворот и ударить головой об стену с таким размахом и силой, что череп хрустнет, как раздавленная скорлупа. И бить, бить, бить до тех пор, пока по ранам не потечет светло-серая жидкость и не покажется склизкий мозг, на удивление похожий на грецкий орех. Только тогда придет облегчение.
Ворон моргает и приходит в себя. Все это время он стоит с открытым ртом и сжатыми кулаками. Язык и губы стали сухими, а зрение слегка замутнилось. Опомнившись, Ворон закрывает рот и запирает дверь на замок.
Он и не планировал спать эту ночь. Не после очередного напоминания о своей неспособности справиться с гневом. Нет, точно не сегодня. «Что, если “Сварожич” – это намек? Мне нужно быть начеку».
И он пытается.
Только у кошмаров свои планы. Ворон не замечает, как стены отодвигаются, пространство расширяется, а потолок уносится ввысь, со свистом впуская в комнату холодный ноябрьский воздух.
