– Ну вот сейчас он где? – Старуха покрякивает и скрипит, словно застрявшая зерномолка. – На болото опять потащился? Сколько можно духов испытывать? Говорю тебе, видели опять огоньки, там, где деревню затопило. Значит, нечисть поднялась. Опасно там, утащат парня, и пикнуть не успеет.
«Так-так-так, – стращает под руку нож-изменник, – так-так-так».
Марьяна заправляет под косынку выбившуюся прядь черных волос.
– А кто виноват? Сама в глупости эти веришь и Ваньке небылицы наплела. Вот он и таскается по болотам в поисках твоей нечисти. Потонет – пусть по твою душу выть приходит.
– Не потонет, – вздыхает бабка, – а сгинет. На ту сторону болота перейдет.
Марьяна замирает.
– Ты чего мелешь, старая? – Так бы и набила бабке полный рот крапивой.
Бабка смотрит в ответ, и серая муть в выцветших, словно вымерших глазах прихватывает позвоночник холодом. Давно не всплывало столько правды в рассеянном взгляде. Вот ведь ведьма.
– Погоди ты гавкать, – шепчет старуха, и ее сморщенные, пожелтевшие от табака губы трясутся. – Скажи лучше, когда он про свою Лесечку в последний раз говорил.
Грохот и звон. Со стены упали часы. Марьяна вздрагивает и долго рассматривает осколки стекла от циферблата. В них отражается ее собственное побелевшее лицо.
Подняв часы, она вешает на место то, что уцелело. Подумаешь, что сломались. Время они и прежде не показывали, да уж больно красивые, с кувшинкой.
– Да ты чего, лет десять уже ни слова… с тех пор, когда я его, ну… – Она разводит руками и чувствует, как ладони горят, вспоминая давние отчаянные оплеухи.
Бабка хмурит те места, где в молодости были брови.
– Заткнуть-то ты его тогда заткнула, а откуда знаешь, что из головы нечисть прогнала?
Марьяна сжимает крапивный стебель так, что ладонь немеет.
– Да бред это все, выдумки. Нет никакой Лесечки и не было никогда.
– А пошто отхлестала тогда мальчонку? Почему запретила на болото ходить? Имя говорить?
– Да потому что надоело! Как лето приходит, так он мне всю плешь Лесечкой своей проедает. То в прятки они играли, то в салочки – сколько можно выдумывать? Гиблое же там место, кроме трупов и нет никого.
– А если есть? – Бабка достает из тряпицы сухую табачную стружку и сует за нижнюю губу. Зубы тут же окрашиваются ржавчиной. – Если огоньки и вправду предвестники нечисти? Если та самая Лесечка и вправду чудище, что заманивает добрые души? Ты послушай, говорят же, стоит только надеть одежду, что такая вот Лесечка принесет, – и…
– Хватит! – Марьяна стучит метлой и идет прибирать осколки, но по пути шипит бабке: – Я сына никому не отдам.
Сзади слышны шаги – тихие, словно шерстяные, но Марьяна слышит. После бабкиных слов она вообще один сплошной нерв.
– Ты куда? – Требует она у тени, жмущейся за мешки с сушеным ковылем.
Ишь, вырядился. Футболка, штаны – все чистое, разве что под горлом пара дырок-горошин.
У Вани на лице – не вина, а досада, что поймали. Скрывает лицо за льняными прядями, прячет зеленые глаза. Красивый сын вырос, вымахал, вытянулся борщевиком, а в голове как был наивной купавкой, так и остался. Все по взгляду прочитать можно.
– Я недалеко, – врет он неловко и подходит к столу, сгребая пучок крапивы в карман.
– Это зачем?
– Голодный.
Еще недавно Марьяна бы отмахнулась, но сейчас даже мелкая ложь колет под сердцем.
– На болото не ходи.
– Ладно, мам.
Слишком быстро согласился.
– Не ладно-мамкай мне тут. – Марьяна поднимает руку, чтобы обнять, но ладонь сама складывается в оплеуху. – Хватит по топям скакать, ясно? Угробишься – на кого я хозяйство оставлю? А ну клянись святой! Что на болото не пойдешь, что на огоньки не поведешься, что нечисть выглядывать не будешь – клянись!
Икона разбита, и она подсовывает ему под губы цепочку с шеи.
– Клянусь. – Ваня клюет серебряшку и прыскает за дверь – так быстро, что не разглядеть: левая рука у него за спиной сложена просто в кулак или наперекрест пальцами.
Болото – огромный глаз великана посреди леса: по кромке – зеленоватая ряска, а в середине – черный зрачок. Топь.
Ваня хлюпает босыми ногами, между пальцев мокро и вязко – но на душе еще хуже. Тут главное не останавливаться. Решил – значит, иди.
Все кочки знакомы, но он все равно трогает каждую пяткой на прочность: болото любит играть. Вот вчера здесь был твердый холмик, а сейчас – дыра, прикрытая мхом и пушицей. Ваня знает правила болота, и главное из них – правила меняются. Болото – своенравная хозяйка.
Темнеет. Здесь всегда темно. А еще с каждым шагом все тише, будто звуки тоже тонут, уходят под толщу черно-грязной жижи. Даже изумрудные змейки, скользящие из-под ног, не шипят, не шуршат, не шелестят травой – юркают под воду абсолютно бесшумно. Слышно только сбивчивое дыхание Вани. Он здесь один живой.
Сухие деревья обмотаны туманом, будто обрубки ног – ватой. То тут, то там залысины болота прерываются камышом и багульником. Высокие стебли стоят прямо, не тревожимые ветром, и пахнут сладко-могильно, словно натертые ладаном покойники.
Ваня идет осторожно, вглядываясь в безжизненную поверхность воды. Иногда в глубине мелькает что-то белое. Но пока можно убедить себя, что это рыба.
