Марьяна зла, очень зла, в тысячу раз злее, чем десять лет назад, но слова бабки засели прочно: «Заткнуть-то ты его заткнула, а как знаешь, что из головы нечисть прогнала?» Нет, в этот раз она будет умнее.
– Ванечка, – зовет она ласково, сбавляя болотный хаос. – Милый, пойдем домой.
Ваня смотрит из-под светлых бровей:
– Я уже решил. Я уйду с ней.
Глупый, глупый мальчишка. В груди вспыхивает пламя, но Марьяна топит его спокойствием. Топить она умеет.
– Да посмотри же, она – нечисть. Уведет тебя, удержит силой, погубит.
– Это ты посмотри! – Ваня тычет ей за спину. – Ты-то скольких погубила? Целую деревню угробила, кто тут нечисть? А про силой удерживать – сколько ты бабку отпустить не можешь? Ей лет сто здесь не место.
Марьяна сжимает кулаки.
– Люди хотели осушить болото, что мне, молчать надо было? Позволить им уничтожить наш дом? А что до бабки, так она вроде не жалуется, на тот свет не жаждет.
– А я? – хрипит Ваня. – Как зверек тебя слушаюсь. Всю жизнь на болоте: одежда, игрушки, все у мертвых отобрано. Ничего своего.
– После меня все болото будет твоим!
– И что мне с ним делать? Крапиву солить и людей топить? Стать тобой? Не хочу!
В тихом и нежном мальчике сейчас видна сила. Каким бы он был хозяином болота!.. Тот характер, что Марьяна мечтала увидеть в сыне, теперь оборачивается против нее. Обида щиплет горло.
– Да чего же ты хочешь?
– Стать человеком. – Ваня оглядывается на фигуру за спиной. – Быть с ней.
Глупый, глупый мальчишка.
– Там город, там люди, ты ничего не знаешь!
– Я помогу. – Нечисть рядом выступает в свет огоньков, и Марьяна впервые видит ее, ненавистную Лесю. – Я буду рядом. Документы, жилье, работа, мы все сделаем.
Сделают они.
Схватить бы поганку за волосы, ткнуть головой под воду и смотреть-любоваться, как таращатся темные глаза, как ширится в беззвучных криках рот, как синеет загорелая кожа.
Только поздно. Сколько они, с самого детства вместе? Хранили свою тайну, прятались и от людей, и от болотных. Ни редкие встречи их не разняли, ни мертвяки, ни взросление. Что тут Марьяна может? Она смотрит в темные глаза, и в них и вправду много любви. Но ведь человеческая любовь быстротечна. Как и жизнь.
А вот Марьяне теперь вечность жить со страхом. Она смотрит на сына:
– Вернуться не сможешь.
– Я справлюсь, мам, – шепчет Ваня. И помявшись, добавляет: – Я тебя не забуду.
Сзади глухо стонут голодные трупы. Внутри у Марьяны все болит, будто она сама сейчас превращается в мертвяка. Она подходит ближе, сует сыну под губы цепочку со святой болотницей, а потом поднимает с земли перепачканную одежду.
– Иди, – говорит она, и все вокруг успокаивается. Белесые тени уходят под воду, ветер стихает, листья, шурша, опадают на мох.
Ваня надевает чужую футболку, и теперь перед Марьяной двое живых со стертыми лицами.
Рядом с ней шорох.
– А я говорила… – кряхтит бабка, цокая языком о желтый зуб.
Вот ведь ведьма.
– Тебя никуда не отпущу, – говорит Марьяна строго.
Бабка сплевывает табак.
– А я никуда и не собиралась.
Они стоят бок о бок и смотрят, как двое людей, держась за руки, уходят прочь.
На ту сторону болота.
Жара и бабушка действовали сообща – с каждой минутой оставаться в квартире было все сложнее. С самого утра на кухне происходил какой-то нездоровый кипиш. Гремела посуда, по старому паркету громко ерзали табуретки, а вонь стояла такая, будто кто-то взял блевотину, пот и кислое пиво, слил это в одну кастрюлю и забыл на плите.
Если бы Сереге не надо было уходить, он просто подождал бы, пока бабушка устанет и сама угомонится. Вот только Серега спешил, а бросать ее наедине с включенной плитой не хотелось.
Он вошел на кухню, решительно обогнул бабушку и распахнул окно. Старый термометр, прибитый к раме и многократно вместе с ней окрашенный, показывал плюс тридцать пять. Но ворвавшийся в кухню воздух все равно показался свежим.
– Ба, ты чего здесь? – спросил Серега, выдержав неуверенную паузу.
Бабушка рассеянно повернулась на голос и просияла.
– Ой, Павлик. А я тебе решила голубцов сготовить. Давно, думаю, что-то не было голубцов.
– Ага, давно. – Серега приблизился к плите и заглянул в кастрюлю через бабушкино плечо. Там, в серой кипящей воде, кувыркалась старая половая тряпка и содержимое мусорного ведра.
– Мой руки, обедать будем. – Бабушка крутанула на плите ручку и принялась собирать грязную посуду.
Пройдя несколько раз мимо окна, она вдруг остановилась и выглянула на улицу. Пользуясь моментом, Серега поспешил перекрыть газовую трубу.
– Ты гляди, опять сидят. – Она сплюнула в сердцах и задернула пыльную занавеску, – соседи только отца твоего бояться перестали, царствие ему небесное. Ребятишек на улицу стали отпускать. А вон уже новая стая под окнами.
Отца не было уже десять лет. Ребятишки, о которых говорила бабушка, выросли. Из открытого окна доносилось визгливое ржание и бряканье пластмассовых костей о деревянную доску. Пацаны играли в нарды.
