Вдалеке – первый огонек-проводник. Он подпрыгивает в нетерпении, кружится, мигает. Он ждет и манит. Он ведет. Наконец-то.
Ваня делает торопливый радостный шаг – и оступается. Пальцы скользят по мясистым листьям, удержаться не за что, он теряет опору и проваливается по колено. Вода густая, с комками, будто овсяная каша, и Ваня чувствует, как щиколотку облепило холодными жгутами, и тянет глубже, глубже, а твердого дна все нет.
Сбоку из земли торчит коряга. Это корень черной ольхи, скользкий, влажный, но крепкий. Ваня цепляется в последний момент. Мышцы деревенеют, сердце заходится, тело обдает волной пота. Ваня скрипит зубами, вытягивая себя на поверхность. Тяжело плюхается на кочку, а потом сидит, глядя на обляпанную штанину и почерневшие от едкого сока ладони.
Вдалеке загорается новый светлячок. Скорее, скорее.
Теперь Ваня старается не отвлекаться, ступает торопливо и упрямо, но белое шевеление под водой все ближе. И нет, это не рыба. Из-под мутной толщи на Ваню смотрят человеческие глаза. А потом к нему тянутся руки. Серые, мокрые, они хватают за щиколотки, цепляют штанины, подворачиваются под ноги. Ваня знает, на ощупь они как ножки червивых грибов, плоть разваливается, стоит только тронуть, зато кости – стальные, не перебить. Он тянет из кармана крапиву.
– Мертвая плоть – сиречь [14] замершая, – поучает он, раздавая щедрые удары. – Умершему – покой, живому – тревоги. На дно упал, там и утихни. Во имя святое, отпусти!
Что работает лучше – священные слова или ожоги, неясно, но руки нехотя опадают, клацая напоследок когтями. Ваня утирает лоб и встает прямо.
Совсем рядом мерцает третий огонек.
Он нежно-голубой, яркий, и он скользит через потопленную деревню. Между сгнившими домами. Мимо воняющего гнилью колодца. Под упавшими крестами.
Наконец, за сгоревшей церквушкой – поляна. Там, в окружении пляшущей гирлянды огоньков, под древним дубом, сидит Леся. Давно ждет, наверное. Заснула. Спиной опирается на ствол, голова запрокинута, темные волосы слились с корой.
Ваня крадется ближе, опускается на колени и разглядывает спокойное лицо. Он не в первый раз видит Лесю спящей. Каждый раз, когда удается проснуться раньше, он тихо лежит и смотрит, разглядывает удивительные, иномирные черты. Все вроде бы обычное, и теплые руки, и темные глаза, и смешные веснушки, но есть в ней что-то другое, таинственное, от чего одновременно хорошо и страшно.
Бабка зовет ее нечистью – а для Вани на всем свете нет никого чище.
Ваня садится рядом – и Леся открывает глаза. Улыбается сонно, тепло.
– Ваня… – Кладет руку на грудь, тянется ближе.
Дыхание стынет в горле.
– Давно ждешь?
Плечи под его ладонями дергаются вверх-вниз.
– Главное – дождалась. – Леся ведет по футболке вверх, до шеи, и останавливается, гладит подушечками пальцев по губам. – Ты готов? Пойти со мной? Последний день лета, завтра меня не будет…
Ваня кивает.
– Готов.
– Тогда… – Лесины глаза блестят не хуже огоньков-проводников. – Держи, я принесла одежду…
Темнота сгустилась, видны лишь тени, и Ваня целует щеки, лоб, улыбку – обрисовывает любимый образ по памяти.
Выровняв дыхание, он берет в руки темную футболку. Она пахнет Лесей, ее тайной. Странным и пугающим новым миром. Скоро Ваня станет его частью.
Когда часы снова падают со стены, прямо в таз с рассолом, Марьяна не выдерживает. Кинув один взгляд на бабку, она хватает нож и бежит к дверям. В груди горит, будто куст крапивы пророс прямо в легких.
Марьяна бежит быстрее. По пути срывает косынку, и волосы, вздыбленные ветром и страхом, полыхают в темноте, словно почерневшее пламя.
У самой кромки болота она на секунду замирает, будто в раздумьях, а потом решительно ступает на кочку. Перепрыгивает на другую. Двигается быстро, уверенно и ни разу не ошибается, земля сама выпрыгивает ей под пятки.
Время на исходе, и Марьяна вглядывается в темноту, но предатели-огоньки молчат, скрывая беглецов. Зато под водой уже мелькают белые тени.
С тихим бульком из глубины поднимаются трухлявые руки – тянутся к Марьяне, хватают ноги под юбкой и тянут. Нет, толкают, показывают путь. Вправо и вперед. Марьяна бежит туда.
Чем ближе та сторона болота, тем ей тяжелее дышать. Вот останки деревни, а за ними – поляна. В хороводе огоньков видны два силуэта. Справа – нечисть, что хочет украсть у нее самое дорогое, а слева – Ваня. Он по пояс голый, вертит в руках чужую футболку, но и этого достаточно: Марьяна не видит его лица. Оно размыто, словно краска, стертая тряпкой.
Марьяна цепенеет от злости.
– Стой! – кричит она страшным, вороньим криком.
Нечисть замирает, отступает, Ваня бросается вперед, заслоняя.
Боятся. И правильно. Марьяна сейчас страшна. Ветер рвется с волос, болото бурлит и идет крупной рябью, в воздух поднимает вихрем листья, мох, сухие ветки.
Марьяна идет вперед, и с каждым ее шагом из воды встает новая белесая тень. Мертвяки за ее спиной качаются и глухо стонут от голода. Они всегда голодные. Сегодня попразднуют.
– Перестань! – Ваня бросает футболку на землю, и теперь видны льняные волосы и зеленые глаза. – Не тронь ее!
