Аленка сделала недовольное лицо, но поднялась и пошла в сторону улицы Соколова, где бабки продавали жареные семечки и сигареты поштучно. Видимо, теперь она гуляла не с Серегой, а с Генкой, о чем забыла сообщить. Оно, конечно, похер. Невелика потеря, пусть дает кому хочет. Но вот Гена что-то таким образом Сереге заявлял. Это напрягало. Серега залип и упустил возможность завладеть инициативой. Генка мягким рывком развернул его к себе, дернул ворот щегольской шелковой рубашки, купленной на том же вьетнамском рынке, и взгляд Сереги сам собой опустился.
Рубашку Гена застегивал с середины, чтобы в разрезе хорошо было видно солнечное сплетение, большой серебряный крест и широкую грудь. И это неизменно работало. Лохи без слов понимали масштаб возможных проблем и ни в чем Генке не отказывали. Сам Серега предпочитал православный «Адидас». На нем и сейчас была черная просторная футболка с аккуратным лого и тремя светоотражающими полосками на рукавах.
– Я те че, соска? Сиськи свои потные спрячь. – Серега мелко сплюнул и вытянул из кармана сигарету.
Неприятное предчувствие росло с каждой минутой. Гена опасно приподнял брови, но без разгона вернулся к теме.
– Так вот, про Фархата. Получается, Серый, судьба…
Вообще-то из дома Серега вышел по какому-то срочному делу, но после разговора с Генкой начисто о нем забыл. Двор он покинул небрежной, бодрой походкой, но, едва зайдя за угол, замедлил шаг.
Генка предложил немыслимое. Интимно понизив голос и с нездоровым азартом заглядывая Сереге в глаза, он рассказал о том, что за Фархатом перед некими Старшими есть косяк. Что с его автомастерскими пора что-то решать – в городе их стало слишком много. На резонный Серегин вопрос, не боится ли Генка ему вот так откровенно фуфло навяливать, – тот посмотрел на него с таким терпеливым сочувствием, что Серега понял: эту свою тему Генка фуфлом не считал и какие-то Старшие за ним все же стояли. Дальше развеялись последние сомнения.
Повернувшись к скамейкам спиной, Генка опустил голову и по-бычьи взглянул Сереге в глаза.
– Мы для них – херня, понял? – чуть слышно произнес он. – Сегодня не решим – завтра нашим примером весь район научат. Кишки по асфальту будем собирать. Ну а если тебе впрягаться ваще не вариант, то я с пониманием. Больничный тебе прямо сейчас оформим, чтоб ночью в мастерской не мешался. Полежишь на вытяжке, отдохнешь. Мы с пацанами зафаршмачим мастерскую. И Фархату в натуре предъявить тебе будет нечего. Кто знает, может, когда выйдешь, уже вообще и некому будет предъявлять.
Генка широко, белозубо улыбнулся. Благодетель сраный. Вариант с больничным он всерьез не рассматривал. Если в мастерской Сереги ночью не будет, кто откроет ворота и снимет их с сигнализации, чтобы не приехал ментовской наряд?
Если Серега откажется, пацаны, чутко застывшие на скамейках, натурально его покалечат. Старшим доложат, что «лох обещал, но в последний момент подвел, и его уже наказали». Генке с его отморозками дадут отсрочку, а там, глядишь, и тема протухнет. «Наказать» Серегу Генка нисколько не боялся. Не было за сыном мертвого бандюка никакой подписки. Генка прекрасно это понимал и во дворе играл центрового. Финтом с Аленой он прямо указал Сереге, где его место, но перед остальными пока позволял сохранить достоинство.
Серега знал, что согласие тоже ничем хорошим для него не закончится. Если он запустит дворовых шакалят под самое брюхо Пролетарским, Фархат его накажет лично. Тоже, скорее всего, подпортит здоровье, а то и…
Слушая Генку, Серега задумчиво кивал. По пути к мастерской тяжело, тревожно прикидывал варианты. Но увидев у обочины припаркованный «мерин» дядь Фархата, утвердился в своем решении окончательно.
Фархат выслушал его молча и какое-то время держал паузу, спокойно рассматривая Серегу из-под седых вислых бровей, когда тот затих. За эти пару минут тишины Серега вдруг заметил, как сильно дядя Фархат постарел с тех пор, как приходил в их тогда еще свежую, молодую квартиру. За десять лет он совсем поседел и ссутулился. Вислые брови цвета сигаретного пепла и такие же усы сделали его похожим на старого соседского миттельшнауцера.
Сереге отчего-то подумалось: а что, если это он? Нет, не в смысле миттельшнауцер, а… что, если отца дядь Фархат порешил? Он и десять лет назад был немолодым. А отец – Паша Трипак – как раз начинал входить в силу. Двадцать пять – самое время, чтобы подняться. А для бывалого Фархата – самое время, чтобы загасить молодого и резвого. Вот это был бы номер. Прям кино про братву.
Странная была мысль. Кощунственная. Серега не успел ее додумать.
– Ты смотри, Сережа. Удивил. Награды от меня ждешь? – Дядь Фархат как-то ненатурально улыбнулся. По его лицу расползлись темные трещины морщин. – Папка твой сексотов [15] очень не любил. А ты, получается…
