Неожиданно Савелий Фомич сворачивает с дороги, идет, волоча за собой большие ошметки чернозема. Я следую за своим наставником. Он останавливается на том месте, где стоял прошлогодний стог сена, нагнувшись, разгребает остатки жухлой травяной трухи, набирает здоровой рукой этого мусора и, провеяв, всматривается в семена трав, смешанные с комочками земли. Расстелив свою куртку, Савелий Фомич начинает веять семена на куртку.
— Зачем это?
— В прошлом году травы поздно скосили. Здесь есть зрелые семена. Вот я наберу их, завтра по лугам раструшу.
С Савелием Фомичом мы расстаемся вечером. Весь день меня подмывало спросить, почему его Партизаном нарекли, но я не решился, чувствуя, что в этом прозвище таится какой-то смысл, может быть не совсем приятный для старика.
Праздничным мне показался этот вечер. На высоких тополях и ракитах у школы белели новые домики скворечников. Радостные скворцы, прихлопывая крыльями, то и дело приседая, трещали, свистели, щелкали клювом, казалось, что птицы пляшут «барыню».
Вдоль плетней и заборов кублились овцы, на зеленых лужайках, путаясь в веревках, взбрыкивали телята. Горький дымок, синеватый, легкий и прозрачный, нес в себе запахи деревьев, отдавал еле уловимым ароматом весны. Я проследил, откуда идет этот приятный дымок. Почти на каждом приусадебном участке, в огородах стелились разноцветные дымки и над кострами подпрыгивали яркие зайчики пламени.
Дверь была заперта, и я понял, что Ведрина еще нет. В избу я не пошел, сел на ступеньку крыльца, с наслаждением вдыхая деревенский воздух, задумался. Вспомнилось студенческое общежитие, субботний вечер, когда после занятий все почти студенты в комнатах. Одни готовятся на свидание, в кино, другие, не рассчитавшие свой бюджет и поиздержавшиеся раньше срока, собирают немытые молочные бутылки или просят друг у друга взаймы, чтобы как-то продержаться выходной день.
Постукивая приоткрытым бортом и взбивая пыль, по улице проехала полуторка Клима. О нашей поездке в Счастливку Ведрину я ничего не сказал, хотя он допытывался, почему мы задержались, сожгли много горючего. «Не халтурил ли шофер?..»
Я защитил Клима, правда, от мысли, что мы гоняли машину черт знает куда в такую горячую пору, да еще с запчастями, мне становилось неловко перед Виктором, но откуда мне знать здешние порядки.
Все же Ведрин, наверное, взгрел шофера, и он заподозрил как будто меня в доносе, потому что при встрече делал вид, что не узнает меня или не видит.
Своим подозрительным и обидчивым характером, безрассудностью Клим напоминал мне моего однокурсника Саню Смольникова. Тот тоже любил «чудеса» показывать.
— Старик, хочешь, с шестого этажа на первый на руках сойду?
— Сходи.
— А билет в кино купишь?
— Куплю, дуй, но если не сойдешь, билет и плюс ужин с тебя.
Саня сходил на руках вниз, брал пятьдесят копеек, а после несколько дней прислушивался, не осуждают ли, не насмехаются ли над ним.
Мимо нашего двора, туда-сюда, несколько раз прошла светловолосая, в нарядном ситцевом сарафане девушка. Первый раз она прошла с пустыми руками, второй — с пустым ведерком, а потом с полным.
Когда она незаметно рассматривала меня, я неожиданно повернулся к ней и шутя подмигнул. Девушка быстро опустила голову и заспешила. За этот миг я успел заметить, что лицо у нее очень милое.
— Надюха, — услышал я голос в соседнем дворе, — ты чего это взъегозилась?
— Я воды принесла... мам, а правда, что наш агроном нового пастуха завербовал?
— Гутарят по селу. Сегодня Партизан водил его на пастбища.
— Мам, дак я его видела, он еще совсем молодой, парень еще.
— Вот и хорошо, ловчее со скотиной управляться будет... Вот знать бы, каков он характером, а то как бы скотину не забижал...
Теперь я понял, почему так быстро распространяются слухи и почему в сельской местности любой секрет для жителей села не секрет. Люди здесь привыкли обо всем громко разговаривать. Разыскав грабли, я стал сгребать в кучу мусор и, когда куча стала большой, тоже устроил свой костер.
Когда стемнело, я приготовил ужин, накрыл на стол. Пришел Ведрин, усталый, обветренный, почерневший лицом. Садясь за стол, он сообщил:
— А Чикиринда не зря по лесу шастала, серьезные нарушители объявились, повадились из соседнего колхоза за соснами. В суд на них дело передали.
Я подумал, что сейчас самый подходящий а спросить у Виктора, почему Савелия Фомича зовут в селе Партизаном.
— Я слышал, что во время войны через Знаменку немецкий обоз проходил, — начал Виктор. — Савелия Фомича по инвалидности в армию не призвали, он остался дома.
Одна из обозных лошадей пристала. Солдаты стали ее бить, она упала совсем. Все это происходило у избы Савелия Фомича. Немцы выпрягли лошадь, подняли и привели ее на двор Савелия. Один из немцев зашел в избу и тут же вернулся. Ему не понравился беспорядок и многодетная семья Савелия, но лошадь он оставил: «Возьми, хозяин, коня. Завтра чтоб он работал».
Савелий Фомич снял шапку и, поклонившись немцу, поволок лошадь в конюшню. Немец пошел следом.
— Здесь у меня корова стояла, — сказал ему Савелий.
— Есть корова? — оживился немец.
— Нет, слопали.
