Он протягивает нехотя пачку с папиросами. Человек берет две. Добродушно усмехается, прячет папиросы в шапку.
— Вот теперь как бы веселей будет... Переезд прямо, ехайте и смотрите... А то, может быть, ко мне в гости заехаем, у меня баба исправная, угощения всегда есть. Спроси у любого, как живет Яшка-обходчик? И каждый скажет...
Не дослушав Яшку-обходчика, мы поехали.
Домой попали во второй половине дня. Клим подрулил к гаражу, и мы принялись разгружать запчасти.
С Партизаном меня познакомил сам Ведрин.
— Савелий Фомич, вот это и есть твой преемник и мой друг Максим, студент.
Старик прищурил хитроватые глаза, обошел меня вокруг, окинул снизу доверху внимательным взглядом и зачем-то крякнул.
— Вот ему и передашь, Фомич, сложность своего ремесла. Он, поди, уже полынь от лопуха не отличит, — добавил Ведрин и, оставив нас один на один, заспешил на свой агропункт.
— Пошли! — хрипловато сказал Савелий Фомич, приглашая меня хозяйским жестом в поле.
Я пропустил его вперед и зашагал за ним следом по уже знакомой дороге.
Сегодня извилистые берега речки были пустынны. На какое-то время старик задержался на склоне, сошел с дороги, изучающе осмотрелся, поковырял носком сапога землю, и только после этого мы спустились в пойму.
В одном месте из серых зарослей прошлогоднего камыша подхватились два больших кроншнепа, ярко мелькнув белыми надхвостьями, понеслись к Митрохину кусту. От резкого взлета крупных птиц пересохшие метелки камыша брызнули желтоватым пухом. Савелий Фомич даже не взглянул на птиц. Он широко шагал, чавкая водянистой почвой.
— Вишь, как здеся травка проросла? — обратился он ко мне. — Неделю тепла — и встанет. А там, на сугреве, — показал он в сторону холмов беспалой кистью правой руки, — уже зелень. День, два — и можно скотину поманеньку пускать. Сначала туды, потом к Митрохину кусту, а тоды уже здеся, по пойме. — Старик вроде рассуждал сам с собой, но я знал, что он все говорит для меня.
На холмистых сугревах свистели суслики, в просторном, безбрежном небе гомонили перелетные гуси, теленькали жаворонки и высоко-высоко парила ширококрылая шулика, высматривая добычу.
— Мне Виктор Мокеевич сказывал, что ты маненько знаком с нашим ремеслом, — не то спрашивая, не то сообщая, продолжал Савелий Фомич.
— Немного знаком, — решил ответить я.
— Ага, ну да это по мне, это ладно... а ты сейчас в науке? Как Виктор Мокеевич, или в другой ветви?
— В другой.
— Ага, ну да, в другой так в другой, — он не стал интересоваться моим институтом. — Виктор Мокеевич, как прибыл к нам, все со стариками гутарил: «Где, когда, как сеяли? Какие урожаи снимали?..» — просто засыпал вопросами. Ну, думаем, пропали! Учен парень, учен, а знаний нетути. Одного разу возьми и скажи ему об этом: «Что ж ты все спрашиваешь и спрашиваешь? Чему ж тебя в институте учили?»
А он и говорит: «Ты, Савелий Фомич, не прав. Меня учили в больших масштабах, сейчас я работаю на вашей земле, должен я знать о ней все подробности?» «Должен», соглашаюсь я. Стали мы к нему присматриваться. Паренек дельный оказался. Во-он, в той ложбинке, посеяли мы горох. — Савелий Фомич опять показал своей беспалой рукой в сторону еле заметной впадины. — Землица там хорошая, влага даже в сухую пору держится. Вымахал он во-он какой! — старик показал с метр высоты от земли. — Все село на нем паслось. Иде кто-нибудь на бригаду, щипне.— Савелий Фомич, как все жители села Знаменки, нажимал в разговоре на буквы «е» и «я». — А ребятишки, так эти, как грачи, ну да, ага. Вдруг собирают собрание. Слышу, гутарят — агроном о горохе речь поведе, жаль ему, анчихристу, что ребятишки сластятся. Смотрю, правда, на собрании слово берет Виктор Мокеевич и говорит: «Что горох посеяли вблизи села, хорошо, ближе возить на ток, и что ребятишки сорвут по десятку стручков — тоже не урон. Урон в том, что топчут много и рвут с ботвой. Хочешь полакомиться — обери, сколько тебе надо, с краю. Мы края все равно скашивать на подкормку скотине будем...» Много тогда агроном дельного еще сказал. Все матери гавриков своих приструнили как следует, и дело с концом. Стали урожай убирать, по двадцать четыре центнера с гектара идет. Лучший в районе показатель, ну да, ага. Пришел наш агроном на поле, посмотрел, как иде уборка, и приказывает: «Глуши моторы! Много гороху ложится, большие потери!»
А тут председатель с газетчиком: «Почему стоим?» Потому, потому-то, ну да, ага... «Ничего здеся не придумаешь — работайте, ребята!» А Виктор Мокеевич — нет! Но послушали председателя. А когда он уехал, Виктор Мокеевич за свое. Остановил машину, ну да, ага. С председателем нашим шутки плохи. Он депутат самой Москвы. Пропал, думаем, парень!
А Виктор Мокеевич все над жатками колдует, опустил их по самому низу, подскребалы придумал, и как только роса выпала, пошли косить. Так у нас с этого поля по двадать восемь центнеров собрали. Случись, в тот год семян много в хранилищах на главной усадьбе померзло. Главного агронома сместили, а Виктора Мокеевича на его место...
