— Не знаю, понравится ли тебе то, что я скажу, великий царь, но ведь неправду ты почувствуешь сразу… Нет спокойствия сегодня в стране — от Иерусалима до самого окраинного селения на южных границах. И если раньше жизнь людей походила больше на ровную морскую гладь в безветренную погоду, то сегодня Израиль гудит, как потревоженный улей. И если в Иерусалиме, где сосредоточены богатство и власть, прославляют тебя, то… — замешкался писатель.
— Продолжай, — нахмурился Соломон. — Сам же сказал, что неправду почувствую я сразу. Продолжай и не бойся — за правду я никогда и никого не наказывал еще.
— Да не боюсь я наказания или гнева твоего, — поморщился писатель. — Отбоялся в жизни своей достаточно. В моем возрасте бояться нужно только одного: чтобы переход в мир иной не был мучительным и долгим… Понимаешь, спокойствия давно уже нет в пределах Израилевых. Одни говорят, что ты демон с гордыней непомерной, посланный Богом в наказание народу за грехи его; другие — что ты пророк великий, равного которому не было со времен Моисея, и что мудрость твоя выше мудрости всех прочих людей на земле, потому что идет через мысли и деяния твои от самого Всевышнего… Но больше, гораздо больше тех, кто проклинает, а не прославляет тебя, великий царь, — тяжело вздохнул Иосафат. — Богатеет страна, но нищает народ ее. Люди стонут от непосильных податей, и, поверь, меньше всего их интересует величие Израиля и царя его…
Соломон встал со скамьи, стал прохаживаться, нервно сжимая руки. Наконец, он остановился, присел рядом с писателем.
— Ничего нового не услышал я от тебя, — грустно произнес он. — Да и по-другому быть не могло. Не хватает мудрости у меня, чтобы построить великий Израиль и нс ущемить при этом интересы людей. Думаю, что это непосильно для смертного человека. Животные приносят потомство, потому что так устроено Всевышним, чтобы род их не иссяк. Но у людей, у людей много важнее, что оставишь ты потомству своему в наследие, как продолжат дети дело твое. Разве народ Израиля не дети мои? Разве не оставлю я им страну эту в наследие? Разве заберу я в могилу с собой богатство страны, ее города и дороги? Меня называют мудрым царем, но скажи мне — это дар Божий или наказание? Что проку мне от мудрости? Разве делает она мою жизнь беззаботной и счастливой, разве наполняет она сердце мое весельем? Нет, только заботами об устройстве страны, и скорбью от непонимания замыслов моих теми людьми, что окружают меня. Но если Господь наградил или наказал меня даром этим, значит и поступать буду я по мудрости своей, или по глупости, потому что кто знает, где пролегает граница между ними?
— Да, правда твоя, великий царь! Но у землепашца простого правда собственная и она заключается в том, что он хочет сытно есть и спокойно спать при жизни своей и оставить потомству не города и дороги, не Храм иерусалимский, а домик свой маленький и лозу виноградную. Для этого он рожден, для этого и живет…
— Ну что ж, не мной устроен этот мир, не я, а Всевышний сделал царей царями, а крестьян крестьянами. И не могут быть все равны ни в достатке своем, ни в устремлениях своих. Царю нужен Храм для всего народа, а народу нужен домик в тени лозы виноградной — каждому для себя. Но без Храма нет народа, а без домика — есть! — ударил Соломон кулаком по столу. — И будет так, как хочет царь, потому что поставлен он над народом!
Еще во время беседы с Иосафатом заметил Соломон в стороне начальника дворцовой стражи, нервно переминающегося с ноги на ногу.
— Ну, что тебе? — спросил он, отпустив писателя.
Тот подбежал, молодцевато поклонился.
— Час назад примчался гонец с юга. В сторону Иерусалима движется огромный караван. Говорит, что не видел еще никто такого ни по богатству, ни по величине его. Думаю, что показалось гонцу, конечно, но, говорит, караван этот состоит из невиданных животных и диких зверей, и управляют им светловолосые и голубоглазые великаны. И что караван этот огромен — растянулся на тысячи локтей!
Соломон оживился, его глаза заблестели.
— У вас все невиданное. А откуда караван, говорил ли кто с людьми теми?
— Точно сказать не могу, но прокатился слух, что из сказочной страны Офир. Идет караван из пустыни, и движется он вдоль берега Чермного моря. И настолько караван этот удивителен, что сбегаются посмотреть на диво это люди со всех пределов, замедляя шествие его в Иерусалим.
— Интересно, интересно, если есть хоть половина правды в том, что говорит гонец твой. Так где же караван этот сейчас?
— Утром был еще на самой нашей границе. Думаю, дней через десять-двенадцать будет в Иерусалиме.
— Нужно выслать ему навстречу сопровождение, а то с нашими людьми половины каравана лишиться можно.
— Что ты, великий царь! — замахал руками начальник охраны. — Гонец говорит, что там столько страшных зверей и великанов, что люди боятся даже подойти к ним близко!
— Хорошо, скоро увидим, насколько невиданны гости наши. Докладывать о движении каравана мне постоянно!
