— Великий царь всего мира! Можешь меня казнить прямо здесь, если думаешь, что я враг тебе и народу твоему. Я сам в молодости был жрецом. Это было давно. Я любил тайно женщину — знатную, замужнюю женщину… Жрецы выследили меня, оскопили… Нет у меня других врагов, кроме проклятой жреческой касты Египта! Не знаю, правда, не знаю, сколько их запустило змеиные жала в дом твой! Но их не может быть много, это было бы заметно. Десять… пятнадцать… И они…
— Достаточно! — прервал евнуха Соломон. — Охрана! — выкрикнул он. — Евнуха в темницу! Хорошо охранять, в пище, питье не отказывать. Никого, кроме Ваней, к нему не пускать.
Когда Аменхотепа увели, Соломон хмуро посмотрел на Ванею.
— Да, жизнь царя не стоит и затертого шекеля… Великий царь, великий царь… которого легко можно прирезать в постели у жены.
— Нет, нелегко, я бы осмелился сказать — невозможно, если сам царь этого не желает. Ни у Саула, ни у Давида не было такой многочисленной и обученной охраны, как у тебя, великий. Но они, в отличие от тебя, охраной пользовались. Ты же, всякий раз, отсылаешь воинов прочь — и когда выходишь в город, и когда посещаешь гарем.
— И что, может, мне и в ложе жен своих укладываться вместе с охраной?
— Достаточно оставлять их у дверей, после того как будет проверена спальная комната. Твоя жизнь — это еще и жизнь страны, а ради этого стоит смириться с маленькими неудобствами.
— Хорошо, я смирюсь с этими маленькими неудобствами, — миролюбиво проворчал Соломон, — но кое о чем и сам теперь позабочусь.
Ванея вопросительно посмотрел на царя и, не услышав продолжения, спросил:
— Что будем делать с Аменхотепом?
— Пока ничего. Я не хочу его казнью спугнуть лазутчиков. Пусть посидит дня два-три, подумает. Потом выпусти его, строго предупредив о молчании. Он хорошо усвоит урок.
— И это — все?! — возмутился Ванея.
— Нет, не все! В самое ближайшее время жрецов — слуг Аменет — схватить. Но не в гареме, а в городе. Под любым предлогом, кроме измены. Устрой это. Воровство, драка, убийство — не знаю, подходит все, кроме измены. В Египте не должны заподозрить, что мы их раскрыли. И не всех: двух-трех из них не трогать. Мы найдем способ контролировать каждый их шаг, и заставим передавать в Египет те сведения, которые выгодны нам.
— А тех, которых возьмем, — в темницу?
Соломон покачал головой и ехидно произнес:
— Ты ли это, Ванея? С каких это пор стал таким миролюбивым? Судить публично и казнить! В ближайшее время, в самое ближайшее время, Ванея!
Когда Ванея ушел, царь вызвал к себе начальника охраны.
— Скажи мне, помнишь ли ты того молодого офицера, что привозил воинов в Ецион-Гавер для отправки в страну Офир. Он ведь служил у тебя?
— Зевул?
— Да, кажется, Зевул. Он до сих пор у тебя?
— Зевул чем-то провинился? — начальник охраны встревоженно посмотрел на царя.
— Нет, нет, — улыбнулся Соломон. — Наоборот, он показался мне тогда очень сообразительным и расторопным. Расскажи о нем, я хочу дать Зевулу важное поручение.
Соломон ожидал Зевула в дворцовом парке. Царь любил свой парк и часто бывал здесь. Широко раскинувшийся вокруг дворца, рукотворный оазис был предметом его гордости. Сотни людей из дальних и ближних мест в течение нескольких лет в корзинах и мешках сносили сюда плодородную почву, засыпая ею, пядь за пядью, серый, мертвый камень. Опытные финикийские строители сквозь толщу земли и скальные породы проложили трубы, и парк, заполненный экзотическими растениями со всех окрестных стран, заиграл россыпью драгоценных водяных струй, неутомимо и весело заструившихся в фонтанах.
Парк был разбит на две части. Ближняя — прямо перед дворцом — была свободна для посещений. Тут собирались, ожидая царского приема, чиновники и просители, прогуливались жены царя, резвились и постигали Божью науку дети Соломона. Другая часть парка, соединенная с задней частью дворца крытой галерей, начиналась прямо из покоев царя, и туда могли попасть только те посетители, кого лично приглашал для прогулки Соломон. Часто здесь принимались самые ответственные решения, вершились судьбы людей, вызревало и рождалось будущее страны.
Но сегодня Соломон расположился в общей части парка, в беседке, а рядом играли его дети. У царя их было девятеро — четыре наследника и пять дочерей. Соломон не часто общался с детьми. Расспрашивал иногда жен и учителей об их успехах и неудачах, но виделся — редко. Вначале просто не хватало времени, потом исчезла в этом потребность. Когда жены обиженно напоминали Соломону о том, что дети растут без отцовского внимания и ласки, царь каялся, приходил, с удовольствием играл с ними, но это быстро заканчивалось. Сказать, что Соломон был равнодушен к своим детям — наверное, погрешить против истины. Царь любил их, искал в них себя — сначала маленького, затем, по мере их роста, — себя юного — искал и не находил. Это были дети своих матерей, но… не его; в них не было ничего от того Шломо, которого помнил царь Израиля. Особенно пристально поначалу Соломон следил за старшим, за наследником престола Давидова — Ровоамом. И, чем больше царь уделял ему внимания, тем больше разочаровывался…
