— Где, где, сама не знаю… Где-то… Мы девушки бедные, некому за нас заступиться… — запричитала она. — Так вот, — быстро, как ни в чем не бывало, продолжила она, — вчера мы обе легли спать, и дети наши были веселы и здоровы. Ночью, наверное, напившись вина, она прислала своего сына, а поутру хотела забрать моего Авесаломчика, вопя, что это ее сын.
— Это ложь, мой господин! Эта тварь врет все. Бог свидетель! Это она ночью придавила своего сына, а, увидев это, подменила детей. Это мой сынок лежит сейчас на ее грязных руках, мой Реву им, да продлит Бог годы его! — закричала другая женщина.
— Как зовут тебя?
— Ривка. И пусть покарает меня Бог проказой и чумой, если я не говорю тебе правду, мудрый царь.
— Хорошо, успокойся. Может кто-то подтвердить, что этот ребенок твой сын?
— Да разве я сама нс узнаю своего Ревуима среди тысяч детей? Это мой сын, мой!
— Каждая из вас уверяет, что этот ребенок ее сын, но доказать это не может, и свидетелей у вас тоже нет. Никто из вас не хочет признать мертвого мальчика, а живого разделить между вами не по силам даже царю. Но правосудие есть правосудие, и вы не уйдете отсюда без его решения. Стража! Разрубите этого ребенка пополам и отдайте каждой из них его половину.
В зале, до этого момента застывшем в напряженной тишине, поднялся ропот ужаса и возмущения. Садок вскочил со своего места, а Билкис вцепилась в руку царя…
— Выполнять! — невозмутимо распорядился Соломон. — Рубите!
— Нееет!.. — дико завыла Ривка. — Нет!!! — она повисла на занесенной руке воина. — Не нужно убивать его, пусть достанется ей, этой воровке, только пусть живет, пусть живет…
— А что скажешь ты? — обратился царь к ее товарке, нервно покусывающей губы.
— Тебе решать, царь, — низко опустив голову, тихо произнесла она.
Соломон удовлетворенно кивнул. Он подошел к столу, на котором лежал перепуганный, орущий младенец, осторожно взял его и поднял на вытянутых руках.
— Благословляю тебя от имени великого Бога Израиля! Живи долго и счастливо, — он бережно прижал к себе младенца, поцеловал и передал его Ривке. — Бери, и не отпускай более. Ты и есть истинная мать.
В зале воцарилась мертвая тишина, взорвавшаяся через несколько мгновений громкими выкриками:
— Слава Соломону, мудрейшему из мудрых! Слава!
Ночью над городом разразилась гроза. Соломон, разбуженный тяжелой дробью, терзающей крышу его дворца, поднялся на террасу, с интересом наблюдая, как потоки черной воды, словно могучее небесное воинство, закипая от нетерпения, проносились по тесным улочкам Иерусалима. Ветер, заметив непрошеного свидетеля, заскользил по голым ногам, поднял полы отяжелевшего плаща, обжигая тело острой и хлесткой влагой. Соломон отступил вглубь террасы, поспешно сбросил с себя наполненное грозой одеяние.
В яркой вспышке молнии, расколовшей надвое водяной мост между небом и землей, царь заметил стражника, мечущегося в бессмысленной попытке спрятаться от стихии.
Соломон не заметил, как наступило утро, подкралось неряшливым, разбухшим от влаги тусклым солнцем, медленно поднимающимся над городом. Вдруг ему послышались сдавленные, приглушенные дождем голоса, перемежающиеся глухими ударами и горестными стонами, что доносились откуда-то из глубины дворца.
Соломон поспешил на звуки и вскоре увидел живописную картину: Ванея, притянув к полу за бороду евнуха Аменхотепа, молча и сосредоточенно хлестал плетью египтянина. Аменхотеп, ухая и причитая, рискуя полностью потерять бороду, безуспешно пытался уползти прочь от хлестких ударов обжигающей кожи. Царь кашлянул, привлекая внимание:
— Не помешаю такому изысканному утреннему танцу, или это военные упражнения? — ехидно спросил он.
Ванея вздернул за бороду евнуха, оторвав его от пола:
