— Нам нет дела до других народов, как не вправе мы судить о замыслах Божьих. Это грех, большой грех! — прервал мучительную тишину Садок.
Соломон подошел к первосвященнику, обнял его за плечи:
— Не ссоры ищу я с вами, а понимания, — тихо произнес он. — Но разве меньший грех лишать веры других людей? Разве не помогли нам финикийцы построить Храм Богу Единому? Мы, приглашая их в Иерусалим, разве не знали, что они другой веры? Только Бог может судить людей за веру их, только Бог, но не смертные люди. Мы же можем судить только за грехи человеческие. И мы сегодня не можем изгнать всех чужеземцев из страны нашей, тем более лишить их права верить в то, во что они верят. Но веру истинную нужно укреплять, чтобы народ наш, глядя на язычников, не усомнился в ней и не поколебался. Я очень долго думал над этим. Священники и левиты должны отрабатывать хлеб свой, должны слепую веру в народе сделать осознанной. Мой великий отец, Давид, написал много прекрасных песен во славу Господа, да и я, хоть не обладаю даром Давида, тоже попытался восславить Сущего. Почему бы нам не исполнять их в Храме во время богослужений? Почему не дать народу Израиля насладиться пением во имя великого Бога нашего? Разве слово не бывает иногда сильнее и острее меча, разве не способно оно карать или миловать больше, чем самый суровый или мягкий приговор суда? Давайте же вместо того, чтобы воевать с несколькими жалкими и ничтожными капищами, сделаем непоколебимой веру в народе нашем, тогда презрение к мерзости языческой будет в нем сильно не страхом, а пониманием!
Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце. Если человек проживет и много лет, то пусть веселится он в продолжении всех их, и пусть помнит о днях темных, которых будет много: все, что будет — суета! Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд. И удаляй печаль от сердца твоего, и отклоняй злое от сердца твоего, потому что детство и юность — суета.
Соломон просматривал последние записи по истории Израиля. Царь уединился в парке — в той его части, где никто не смел появляться без особою повеления. Соломон читал внимательно, увлекся — в записях сообщалось о тех событиях, участником которых был он сам. На нескольких десятках глиняных табличек, в скупых беспристрастных фразах, уместились двадцать лет его правления — двадцать лет великих побед и досадных поражений. Соломону не все было по душе, и он задумался, соображая, что и где нужно подправить.
Вдруг его внимание привлекли посторонние звуки. Царь нахмурился, отложил глиняные таблички и, осмотревшись, заметил Аменет. Царица одна, без обычной свиты, в развевающейся, словно оборванный парус, накидке быстро семенила по дорожкам, периодически срываясь на бег. Соломон с интересом рассматривал Аменет, мстительно отмечая неуклюжесть ее движений, краску, которую быстрая ходьба и насмешливое солнце размазали по раскрасневшемуся лицу.
— А, вот ты где! Наконец-то я разыскала тебя, — Аменет поспешно приводила себя в порядок. — Нам нужно немедленно поговорить!
Соломон нарочито неторопливо сложил таблички в стопку, неприязненно посмотрел на царицу
— Как ты сюда попала, кто посмел тебя пропустить?
Аменет взвизгнула от возмущения, ее глаза, без краски
казавшиеся небольшими, засветились неподдельной ненавистью.
— Кто пустил? А кто посмеет задержать принцессу могущественного Египта?
Соломон усмехнулся:
— Сколько я тебя знаю, столько слышу о могущественном Египте. Меня это забавляет. Давно уже нет могущественного Египта, как давно уже нет и принцессы египетской. Ты — моя жена, всего лишь одна из моих жен. Говори быстро, что тебе нужно от меня, и уходи.
Аменет сжала кулачки, вплотную подошла к царю:
— Я никогда не прощу тебе этих слов, а мой брат…
