Она считала, что мужчина должен быть хорош собой. Некрасивых кавалеров отгоняла чуть ли не веником. И она знала – когда придется все-таки выходить замуж, ее жених будет иметь приятное лицо, прямой нос, выразительные глаза, ухоженную модную бородку, красиво уложенные кудри. Да – и непременно будет тонок в перехвате, чтобы талия – не более тринадцати вершков! Именно такая талия превосходно глядится в узком сюртучке. Словом, воображаемый жених был похож на картинку из модного журнала. Да, избранник должен быть хорош… но не настолько же!..
Славников поразил ее сперва фарфоровой белизной лица. Потом – яркостью синих глаз и завитками светлых, почти белых волос. Заметила Катюша и неистребимую военную выправку. Это увлечение продлилось бы ровно до того часа, когда она, сойдя с барки в Новом Устюге, навеки рассталась бы с гусаром. Стоило Славникову хотя бы обернуться, услышав ее звонкий голосок, и Катюша внесла бы его имя в свой список побед. Но он упрямо отворачивался.
Она стала наблюдать исподтишка – и в голове у нее сложился сюжет, достойный трагедии. Там, в воображении, Славников был хранителем некой роковой тайны, в которой непременно участвовала женщина, также роковая. Трагедия обросла подробностями – дуэлью, непримиримой враждой, грехом наподобие кровосмешения – какой бы, в самом деле, грех потребовалось искупать трудничеством в Соловецкой обители? Перед Катюшей был человек, сошедший со страниц романа господина Дюма, и она сама не поняла, как вышло, что влюбилась в этот наполовину придуманный образ без памяти.
Ничего подобного с ней раньше не случалось. Хотя жизнь была полна приключений… Эта жизнь, которой руководил Василий, научила Катюшу ставить перед собой цель и добиваться ее всеми средствами. Сейчас целью стал упрямец с фарфоровым лицом и металлическим взглядом.
Она охотилась за этим взглядом, то пробираясь к загону, где Славников школил лошадей, то проникая в трапезную, когда была пора обедать конюхам. И она знала, что рано или поздно сумеет вызвать его на разговор.
Когда он с прочими трудниками вернулся, Катюша именно к нему обратилась с просьбой о тачках. Тачки на конюшнях, конечно, были – но грязные. Славников, отводя взгляд, буркнул, что к вечеру две или три будут вычищены и доставлены к дверям лазарета. После чего он повернулся и пошел прочь. Катюше пришлось уходить.
Но она не считала себя побежденной!
Объяснение было еще впереди.
Вернувшись в лазарет, она сразу взялась за работу – рвать на бинты старые и серые от стирки простыни. Другие сиделки толковали о войне.
– Иноки говорили – не к добру, что увезли саблю князя Пожарского, – рассуждали они. – Конечно, святые наши чудотворцы, Зосима и Савватий, нас уберегут, должны уберечь, но какие же они воины? А князь воин был, хоть и не святой…
О жизни и подвигах князя Пожарского в обители обычно почти не вспоминали, а стоило увезти саблю с драгоценной, усыпанной бирюзой рукоятью, как тут же и пошли шепоты с домыслами.
Митя поступил разумно – пошел с вопросом к Грише Чарскому. И Гриша, малость путаясь в датах, рассказал ему про двух спасителей Отечества, князе Дмитрии Пожарском и нижегородском мяснике Козьме Минине.
– В Москве на Красной площади им памятник поставлен. Я его не раз видел, когда там учился. Вот вырастешь, поедешь в столицу, сам к нему подойдешь. А тут, боюсь, даже захудалой журнальной странички с гравюрой не найдется… – Гриша вздохнул. – Ну, ступай, у нас тут дел невпроворот. Думаю, завтра на литургии все к причастию ринутся…
– Григорий Семенович, а из-за чего война? – спросил Митя.
– Я, честно говоря, и сам не знаю. Чем-то мы англичанам и французам не угодили…
– Григорий Семенович, мне что-то боязно… – честно признался Митя.
– Да и мне тоже, Митенька.
– А коли так… Что – тогда?..
Гриша ненадолго задумался. Парнишка смотрел на него с надеждой, ждал утешительных слов. А где их взять?
– Митя, тут, поди, всем сейчас страшно. А как же быть? Ведь никто не уплыл на канонерских лодках, все остались. Я думаю, старых и немощных архимандрит прикажет перевести в скиты. А кто способен… то есть, способен воевать… тем, наверно, ружья дадут, ну, я не знаю… к пушкам приставят, хотя наши пушки – царю Ивану ровесницы… Других-то – лишь те, что недавно привезли, их всего шесть…
– А что, у нас и царь Иван был? – удивился Митя.
– У нас много чего было. Потом приходи, расскажу. А сейчас мне работать надо.
Мите пришлось уйти.
В военном деле он ничего не смыслил, но скорбные лица иноков и трудников без слов говорили: крепость, похоже, обречена. Архимандрит Александр каждый день сам после службы обращался к богомольцам с проповедью. Призывал крепиться и не падать духом. Но кое-кто из трудников самовольно убежал в скиты – Свято-Вознесенский и Савватиевский, в Филипповскую пустынь. Обнаружилось это, когда утром повара, пришедшие к кладовым, чтобы им там выдали припасов на день, увидели взломанную дверь. Беглецы унесли мешки с крупами и немало прочих припасов.
