– Ну, значит, с голоду не помрут, и на том Господа поблагодарим, – сказал архимандрит, когда ему донесли про это безобразие. – Вперед будем охранять провиант. Что там у часовых?
Часовые стояли по угловым башням крепости – Никольской, Архангельской, Белой, Прядильной, Корожной. Туда отрядили молодых послушников, которые еще не попортили себе зрения, читая старые книги. Самые глазастые высматривали – не поднимется ли где на побережье ввысь черный шар – знак появления неприятеля.
– Пока ничего, ваше высокопреподобие, – ответил отец Маркел, который все свободное время проводил с часовыми в Белой башне.
– Забыли про нас… – сказал кто-то из архимандричьей свиты довольно громко.
– Сокровища из ризницы забрали, а там – хоть трава не расти… – добавил другой инок, укрывшийся за спинами прочих.
Архимандрит Александр строго посмотрел на своих паникеров.
– Стены наши крепки, Господь милостив, – произнес он.
– Стенам этим уже лет триста, поди…
– Хватит ныть! – прикрикнул на своих людей архимандрит. – Будем отбиваться тем, что есть. Что там бабы из подвалов вытащили?
Готовя подвалы на случай, если придется в них отсиживаться, сиделки и приданные им в помощь трудники извлекли на свет Божий немало амуниции – более шести сотен старых ружей, четыре десятка шпаг, пики и бердыши. Нашлись также пушки. Сперва это обрадовало. Потом посчитали, сколько есть в наличии пороха, и пригорюнились – пятьдесят семь фунтов.
Однако решено было устроить пробные стрельбы. Несколько старых пушек выволокли наружу и втянули на стену, установив там, где от выстрелов было бы поменьше вреда, – возле Прядильной башни, дулами к пустынной местности возле Лойских озер. Две лопнули при попытке выстрела. Когда же начали готовить к подъему другие пушки и очищать их от ржавчины, они стали крошиться прямо в руках у трудников. И это вызвало немалый страх.
Архимандрит Александр, увидев эту беду, заперся у себя, беспокоить не велел.
Он пытался, молча глядя на образа, вернуть себя прежнего, молодого, что солнечным утром выбегал на свежий воздух из палатки и радовался, видя, как строятся бодрые и крепкие пехотинцы; вспоминал ровные ряды белых палаток и звонкие голоса; вспоминал счастье служить для этих людей; вспоминал веселье души, ощущающей себя частицей этого воинства.
Сейчас все было не так. И сейчас все смотрели на него с надеждой, он же не знал, сможет ли уберечь своих. Тот, молодой, горячий, ни на миг бы не усомнился. Нынешний лучше понимал опасность – и не имел тех солдат, что приняли присягу и обязаны были биться до конца. Имел же он – только себя и свою внутреннюю силу, и безмолвно просил Господа увеличить ее. А о спасении обители с насельниками он служил молебны в старом, намоленном Спасо-Преображенском соборе.
Сидор Лукич Ушаков, которому тоже пришлось таскать ржавое железо, тихо злился сам на себя – отчего кому-то другому, а не ему, пришла в голову разумная мысль взломать двери кладовых и уйти с провиантом прочь, на север, туда, где можно отсидеться в вырытых лесорубами землянках?
К тому же там, в одной из опустевших землянок, ждал его Иван Петров – беглый крестьянин Ярославской губернии. Его тоже следовало подкармливать.
И чем ближе было начало навигации, тем острее Ушаков осознавал необходимость действовать. О зашитых в рубаху сокровищах, по его мнению, знали двое – Родионов и Василий. Василий в самом худшем случае просто попытается их отнять, а вот Родионов более опасен – он, по всем приметам, полицейский сыщик и может преспокойно отправить Ушакова с визитом к архангельскому полицмейстеру. Тот же не поленится навести справки – и кончится все это очень плохо. Конечно, если не отнести рубаху к архимандриту Александру да не покаяться в грехах…
Архимандрит рубаху заберет да и скажет: ступай, чадо неразумное, Господь с тобой. И куда ступать? Без денег, без знакомств? Идти-то некуда. И годы не те, чтобы осваивать хоть какое ремесло. Ушаков даже позавидовал Грише Чарскому – в любом городишке найдется местный аристократ, желающий, чтобы детки трещали по-французски, Гриша-то не пропадет!
Так что следовало избавляться от Родионова, да поскорее.
Ушаков понемногу прикормил Ивана Петрова и уже заводил с ним осторожные разговоры. Напасть на сани, в которых странствовал Родионов, развозя короба с книжками, возможно – да только поди знай, куда он направится в очередную свою поездку. Ушаков пытался это выяснить и даже старался приятельствовать с Родионовым, но тот наконец сказал ему: не нужно подлизываться, а нужно избавляться от неправедно нажитого имущества. О своих поездках же проклятый сыщик рассказывать отказался, будто это невесть какая государственная тайна. А потом санник раскис, книжные путешествия временно прекратились.
И было Ушакову так скверно и тошно, как никогда в жизни…
Он осознал справедливость поговорки «Русский человек задним умом крепок», провожая взглядом канонерки, увозившие сокровища монастырской ризницы. Отчего бы не попытаться проскочить на канонерку? Среди моря, поди, не выбросили бы… А вот не сообразил, старый дурак!
